Не зажмурился, значит, открыл, как говорит Котя, «дзенки», можно сказать, сумел отряхнуть прах ног своих от притягательных бездн того света… ни к чему было замутнять и без того невыразимое в словах состояние всего своего существа… все качества этого состояния воспринимаемы лишь душою, не нуждающейся в словесности… если уж на то пошло, не я, а сама она, моя душа, положила железный сей запрет на поиск нужных слов… быть может, именно ее запрет был причиной редкостного – иначе не скажешь – бытийственного покоя, в сравнении с которым покой, испытываемый во сне без сновидений, – это вкус ягодки необоняемой, незаметный свет, ложное, потому и неслышимое эхо никогда не возникавшего звука… теперь-то я знаю, что подобное спокойствие даруется лишь полнотой любви и полным соответствием следованию единственности жизненного пути, называемого судьбою…
Вместо размышлений обо всем таком я находил в «Русско-китайском», принесенным Марусей, иероглифы «единственность», «полнота», «путь», «соответствие», «незнание», «неделание» и другие… в них открывались сознанию более занимательные, чем в иных знакомых языках, более глубокие поэтические и философские смыслы вроде бы очень простых слов и ясных понятий… казалось, я окунулся в придонные глубины, где и глотнул истолкование иероглифа «счастье»… в чем-то его смыслы, как две капли родниковой воды, похожи были на наши, если вычесть из китайского смысловые значения всего традиционно ритуального и церемониального, тысячелетиями вживавшегося в национальную культуру… не что иное так меня не ублажало, как явная связь русского слова «счастья» с древним «счас», «сейчас»… это простейшее из языковых истолкований смысла житейской полноты наивысшего из наших состояний – по словам Пушкина, покоя и воли – казалось мне исчерпывающим… даже непосильный для воображения кайф оргазма – всего лишь «многовольтная» частица этого состояния… думалось, что мудрецы-языкотворцы и поэты давнишних времен точно просекли воспринимаемое душой и умом существующего человека некое предельно плотное средоточие пространства и времени, спустя тысячелетия названное одним из философов этого века «здесь-и-сейчас»; иными словами, смертный человек, в котором ум с душою воедино слиты – подобно «времени-пространству» в мире материальном, – бессознательно утверждает вечные ценности существованья в чудном мгновении счастья, в настоящем, вознесенном над прошлым и будущим… в полусне полузабытья почудилось, что стоим с Марусей у свежевыкрашенного, светло-голубого ларька… в нем, как иногда на юморесках датского карикатуриста, добродушный, розовощекий, белобородый, седовласый, во всем крахмально-белом Владыка всего Сущего… Он доливает нам обоим, так сказать, пиво в кружки веры, после отстоя пены сомнений… пьем, прикасаясь губами к неощутимым кромкам чудного мгновенья… Вскоре я пошел на поправку; физиотерапевты занялись ногой моей злосчастной, но, выходит дело, оказавшейся везучей и счастливой; выковыливал на костылях в прибольничный садик, где и гуляли мы вместе с Опсом и с Марусей; болтали – не могли наболтаться; планировали поскорее выбежать из ЗАГСа, но ни в коем случае не под марш Мендельсона – это исключено, – а потом уж и повенчаться… о чувствах мы не говорили – ну что о них говорить, когда жизнь словно бы окунула нас в купель крещения любовью до гроба…
Сколько бы ни пытался я втолковать Опсу счастливое для всех нас троих значение его заслуги – хоть дай ты ему при этом жареную ногу барашка, – ну ни черта не врубался пес в мое благодарное чувство… ему было до лампы потрясающее удивление перед сверхзагадочным, бездушно говоря, механизмом всего со мной происшедшего и спасительным в нем участьем самого Опса… ну никак не могла собака въехать во вполне понятное желание человека, вернувшегося почти с того света, разделить с ним свои чувства и мыслишки… с другой стороны, как было не различить в такого рода спокойном собачьем непонимании – природных оснований преданности, любви, надежды, естественной скромности, безупречно инстинктивного (по-нашински, высоконравственного) служения долгу и настолько просветленной наивности, что любое для нее препятствие – что досадная пушинка, легко с пути сдуваемая попутными ветрами счастливых обстоятельств… со своей стороны, я все это и различал, а от растроганности так рассопливился, что захотелось надраться с другом, с Котей…