«Странное дело, – не случайно заметил однажды Михал Адамыч, – ни один из философов никогда не говорил о ДОБРЕ как об исторической необходимости… о ней говорят исключительно Ленины, Троцкие, Сталины, Мао, Пол Поты и прочие убийцы миллионов невинных граждан…»
Но – что толку думать и говорить об очевидных просчетах и недостатках?.. больше всего смущало то, что моя критика происходящего не базируется ни на знании механизмов власти, ни на обладании всесторонней экономической информацией, ни на проникновении в логику поведения президента, наверняка попавшего в зависимость от служивого аппарата своих шестерок-шестеренок, ни на знании действительных желаний и возможностей полуразрушенных, полуразвращенных силовых структур, чиновничества и так далее – собственно, ни на чем… короче, психологически я, как миллионы других сограждан, чувствовал себя беззащитным заложником той власти и той Системы, которая, как бы то ни было, слава Тебе, Господи, заново и неслыханно свободно выстраивалась на месте руин Системы старой… оставалось жить – это уже немало, – как-то трудиться, надеяться, что все оно образуется к лучшему и у нас в России…
72
О значениях пережитого не то что бы не хотелось думать – оно само словно бы просило не спешить с обмозговыванием общего смысла и деталей… скромно, так сказать, намекало на то, что всему пережитому никуда из памяти не деться, раз есть у него возможность послужить сочинительству «Записок»… на то она и память – ничто в ней не перемеливается до безликости песков пустынь, образы остаются образами, чувства – чувствами, мысли – мыслями, случаи – случаями.
Первое время я долго не мог заснуть… но это была не обыкновенная бессонница, а нечто ей противоположное, возможно, редкий вид эйфории… в общем, что-то не пронаименованное, почему-то не причащенное к Языку… это было незнакомое мне прежде состояние всего моего существа… такое же должен испытывать, скажем, Опс… вот он, пожрал, попил, за день устал от беготни за мячиком, за палками и от пребывания в мирах обоняния, где заинтересованно общался с массой приятных и враждебных запахов… теперь не дремлет, не бодрствует – просто лежит себе не на подстилочке, а в некой люльке невесомости, не чувствуя ни одной из земных забот, пару минут назад сколько-то все-таки весивших, как говорится, нетто и брутто… лежит и не желает вспугнуть обожаемую всеми без исключения живыми тварями минуточку, кажущуюся вечностью… это – время ничем/никем не нарушаемой уравновешенности существования… время, мнящееся более драгоценным, чем любой из снов… так вот, валялся и я, как Опс… не хотел тревожить спящую рядышком Марусю… лежал без мыслей, без чувств, не желая ни спать, ни не спать – просто покачивался на безмолвных водах существования, подобно невесомому мотыльку… потом, слава богу, не успев понять, что состояние сие не может быть долговременным, засыпал и дрых без сновидений.
Однажды Маруся растолкала меня:
«Быстренько, подъем, приехал какой-то крытый фургон, тебя требуют два рыловорота».
«Берут за жопу, что ли, по делу Валерия Сергеича?» – весело спрашиваю.
«У тебя, Олух, такой вид, словно никак не въедешь, что все это у тебя, у меня, у нас с тобой происходит не во сне, а на яву, типа не на том свете».
«Ничего не поделаешь, иногда, как совсем недавно, приходится верить, что вокруг – самая что ни на есть действительность, а не игра глюков… впусти, пожалуйста, визитеров, я сполосну физиономию».
Приехали, оказывается, из того самого мебельного, в котором мы с Г.П. приобрели однажды славную мебелишку; это было странно, я начисто забыл о заказе и об Эдике, хозяине… я недоумевал…
«Распишитесь в получении, – сказал старшой, – выполняем точный заказ, вот он, вами подписанный, вот накладная, а там уж звоните нашему боссу и разбирайтесь».