Поддали мы в тот раз очень славно. Потом мне пришлось подзабалдело бороться с Сашей за право расплатиться. Сошлись мы, по крайне щепетливому настоянию Зои, несколько травмированной перипетиями зарубежной артистической жизни, на том, что в такой необычной ситуации лучше всего – весело и по-братски скинуться. Она также настаивала на ом, чтобы я забрал из Сашиной выручки свое подаяние, которое почему-то считала необыкновенно щедрым.
Я замял этот неприятный для меня разговор, спросив у Саши, не боялся ли он оставлять без присмотра все свои протянутые шляпы? Там ведь даже пятерки были с десятками – было чем безнаказанно полакомиться какому-нибудь опустившемуся шаромыжке.
«Меня, старик, – сказал Саша, – тут трагически обчистили, поскольку я действительно настоящая шляпа. Карманничество, мелков и крупное, – искусство древнее, изобретенное вместе с карманом, нищенством, проституцией и журналистикой. Но заподозрить здешних подонков в том, что кто-то из них в мое отсутствие выгребет из шляпы нищенские денежки… Извини, до такого подозрения я не мог опуститься. Все же у вас тую не перестройка застойки, не подсос, отсос и барбарис, а правовое государство с солидной преступностью. Может ли тут ТАКОЕ взбрести в голову даже очень опустившемуся человеку? Врежем по последней за Америку – страну резких социальных контрастов, как всю нашу жизнь втолковывал нам спецкорр «Известий» Маркс-Энгельс-Ленин-организаторы, то есть видный представитель второй древней профессии Мелор Стуруа.
Мы врезали, и я уговорил новых своих знакомых сходу махнуть на электричке к нам в провинцию. Кроме всего прочего, сказал я, для меня такой неожиданный ваш визит будет чудесным спасением от драматических объяснении с женой. Мы втроем навеселе нелегким сердцем отправились к нам в Коннектикут… А по Европе мы с женой поездили вскоре на случайный гонорар за пару моих сочинении. Такие вот денежки я неизменно рассматривал как великодушное подаяние Небес в старую шляпу моей жизни.
Мы бродили, не держась затравленно за карманы, даже поблизости от римского Колизея и на улицах Мадрида, буквально кишащих самыми виртуозными в мире карманниками, как тщеславно полагают все их многочисленные жертвы.
В конце концов прозапас и на самый черный день у меня имелось то самое убойное обращение к прохожим и толпе туристов, а вместо шляп пошли бы в ход черные поношенные баскские береты.
Как мимолетное глазенье
Странное дело – видимо, от того, что Лондон всегда воспринимается не как город, но как край необозримый, – хоть ты глазей на него целый день со второго этажа необычайно юркого, несмотря на громоздкость, «обнимуса» – мы с женой, трижды в тех краях побывав, ухитрились ни разу не побродить по прибрежным пространствам Великобритании. А ведь каждый раз, улетая из Лондона, клялись впредь обходить стороной множество истинно демократичных и одновременно аристократических пабов. Они располагают не к туристически поспешному обжиранию всякими достопримечательностями, но ко вдумчивому наполнению себя, после ритуального отстоя пены, то одним, то другим неизменно дивным пивом. И главное, о чем забываешь с алкоголически легкомысленной праздностью, что пиво это закусывается чистым временем каждого из дней недолгого путешествия.
Природные прелести в Эдинбурге поражают не меньше, чем исторические, рукотворные. Восхитительно живописный, в самом центре, парк у подножия высоченного, царящего над городом замка на холме – излюбленное место отдыха горожан и туристов. И мы там тоже лопали на травке мороженое, разглядывая высоченную скалу вкупе со вросшими в нее поистине неприступными стенами огромной крепости, воспетой Вальтером Скоттом. Памятник ему самому – гордости Шотландии – установлен неподалеку, однако лицом к роскошной авеню, полной разных кафе и ресторанов, словно бы говоря о желании гения отдохнуть от звона мечей, в битве вскрывающих рыцарские доспехи, как консервные банки, а также от жутковатых картин осады замка и кровепада, льющегося с его неприступных стен. Если же и нам, подражая певцу рыцарских времен, забыть о бушевавших в этих краях междоусобицах, то красота Эдинбурга, как-то сумевшего себя упасти от нахрапистых чудовищ техпрогресса и авангардистских градостроительных новаций, ей-богу, делает этот город (Рим, Мадрид, Париж, Петербург и центр Москвы не в счет) несравнимым с иными городами, особенно новосветскими.