Как бы то ни было, нас влекли к себе не города, а сельские места Англии, территориально не самой большой из стран, что не помешало ей сделаться владычицей морей, соответственно, всесильной Британской империей и мамашей нашей промышленной цивилизации.
В почти бесшумно летевшем по рельсам через всю страну экспрессе я не отрывался от окна-иллюминатора. Поверьте, ни в одном из музеев ни одна из прекрасных картин не умиляла сердце и не взбадривала дух так, как вид белых барашков, что паслись на своих – употребим приятный словесный штамп – тучных лугах, походя на крошечные облачка, павшие с небес, как кажется мне, махровому мистику, с тем, чтобы уподобиться недвижно пасущимся агнцам. Небольшие стада коров и бычков были отделены друг от друга, ясно почему, скульптурно выглядящими каменными барьерами. Эти заборы – вечные памятники фермерам, рабочему классу полей и лугов, мужественно выигравшему многовековую битву у геологических катаклизмов за пахотные, кормящие-поящие земные почвы, благодаря чему супериндустриальная Англия кажется страной надолго и всерьез победившего сельского хозяйства.
И вот мы уже в Корнуэлле, в Land's End, в Конце Земли, в портовом Пензансе, в часы отлива, когда белоснежные катера, яхточки, парусники, лодчонки беспомощно лежат в жидком иле оголенной бухты, словно рыбы, выброшенные на сушу. Затем минут двадцать таксист виртуозно мчит нас по холмистым просторам, вновь зачаровывающим пасущимися на лугах разномастными стадами. Кстати, в ушах бычков и коровенок желтели, как охотно пояснил водила, личные паспорта, официально утверждавшие их естественные права. Мчимся – иной глагол неприложим к движенью по узкой дороге, вьющейся между полями – мчимся, словно бы по зеленому тоннелю, так иногда сужающемуся, что я, будучи уже полвека водилой, чуть не вскрикиваю от ужаса: наш кеб и автобус, черт побери, вот-вот сшибутся лоб об лоб, как два бычка в борьбе за коровенку. Но вдруг автобус не выдерживает буйнопсихической атаки кеба и трусливо (на самом деле джентльменски вежливо) прячется в просвет между кустами.
Когда мы подъехали с двумя леди, Марго и Адой, нашими друзьями, к снятой на неделю белоснежной двухэтажке да разгрузились, ей-богу, никому из нас не хотелось заходить в гостеприимные стены. Открылась мне вдруг с огромной высотищи такая бескрайне синяя, сливающаяся с небесами водная гладь, волнуемая едва заметной рябью все тех же белых барашков (поистине их образ не случайно вездесущ в пределах гигантского острова!), что душа замерла, а дух, как говорят, захватило со страшной силой. При этом и он, и согласная с ним душа вновь оба дали почувствовать, что их абсолютно суверенное нахождение в моем отдельном теле не подлежит никакому сомнению и что над подобной суверенностью не властен ни горделивый разум со всеми его комичными автократическими замашками, ни даже могущественное сознание. Отдельное мое тело, послушное согласной воле духа и души, вскочило на деревенскую скамейку и приподняло свою башку заодно с глазами над зарослью невиданно громадных лопухов, над куствой листвы цветущих рододендронов. И тогда всей моей, как бы то ни было, цельной личности открылся безоглядный, лишь горизонтом сдерживаемый, холмистый, волнообразно мягкий рельеф земли, словно бы навек в чертах своих запечатлевший недвижные черты своенравных океанических стихий. Этот рельеф, казалось, выражал ритмы дыхания всей местности – ритмы вечной войны, вечного примирения непокорных вод с земною твердью – и одновременно пластично сглаживал вострые углы своеобразной кардиограммы сердцебиения всего пространства. Я – невежественный, но обожающий музыку меломан – был счастлив за какие-то мгновенья пропутешествовать в непроницаемо далекое прошлое и, на мгновение же, припасть словно бы к первоистокам музыкального звучания вообще, пробудившим в ряде первобытных вундеркиндов слух, а потом уж собственно вокальные, инструментальные, композиторские способности. Поверьте, я впитал в себя некое животворное ощущение единоутробной близости таких разновозрастных и вроде бы неродственных творений, как рельеф местности и музЫка сфер.
Между прочим, в двухэтажке нашей «белоснежки» лет тридцать назад, плодотворно уединившись от всех сует на белом свете, гостил и скрипел перышком Иосиф Бродский. За ужином я не пил ни пива, ни виски. Ночью, тем не менее, проснулся – разбудила неясная тревога непохмельного происхождения: на кухне явно кто-то возился. Я поспешил на первый этаж – возможно, выпивавшие забыли закрыть входную дверь, ну и мало ли, думаю, какая ночная зверюшка, вроде знакомых мне енотов, ищет теперь вот объедки и норовит пробраться в холодильник. Я не мог отыскать выключатель, с детства побаиваясь темноты, затопал ногами и в тот же миг был невидимо, неслышно, неосязаемо обдан воздушной волной, моментально же свалившей, вероятно, в иные измерения. Только нежелание разбудить друзей и жену Иру удержало меня от радостного вопля: «Жозеф!!!» Воздушная волна, несомненно, являлась привидением поэта, но не от того, что я суеверил во все такое, начитавшись в юности Оскара Уайльда, – волна, настырно заявляю, могла быть не чьим-то там привидением, а именно Бродского, вот и все. Иначе с чего бы это я потом не дрых всю ночь, как будто захмелев от крепости поэтического вдохновения? То-то и оно-то, как говорят японцы, не знающие русского, верней, наоборот. И с чего бы это мне, добавлю, подуставшему за день, предвиделось в бессонной ночи многое из еще не увиденного в тех благословенных краях, что вовсе не являлось следствием мимолетных заглядываний в путеводители. Тогда чего только не пронеслось передо мною: поездки в соседние городки с развалинами храмов чуть ли не первых христиан… просто бродяжничанье по прибрежным – высоко над стихиями океана – тропам… любование красочными россыпями знакомых и незнакомых полевых цветов… рассматривание давно заброшенных, ныне музейных медных копей… сидение в местной таверне, предлагающей пуритански скромные, примитивно состряпанные блюда и местное же пиво, невзрачное на вкус… прогулки не вдоль худосочных травянистых лугов, но царственно роскошных пастбищ, вечно подпитываемых водами, непонятно (мне, невежде) как ставшими пресными в почвах полуострова, окруженного водами солеными… На почвах еще безоблачна жизнь набирающих вес барашков, левей – бычки резвятся, правей – величественно царствуют дойные коровушки, и от вида их вспоминается восторг Гете: «Нет для меня на земле вида прекраснее, чем на лугу корова»…