«И тогда я начал носить повязку на глазах, чтобы оскверненные слова моего великого и могучего языка не кололи мне глаза, чтобы они не оскорбляли моего зрения и не плевали мне в сердце и в душу».
Русская литература 20 века: исследования американских ученых, Санкт-Петербург 1993, стр.526-535 (Перевод М.Бернштейн и М.Штейнберг)
Песня о Сталине: тюремные песни и ирония
Cюзанна Фуссо
Осип Мандельштам дал, наверное, лучшее определение оригинальности в поэзии: «Поэзия дышит и ртом и носом, и воспоминанием и изобретением».
(1) «Песня о Сталине» Юза Алешковского, написанная в 1959 году, остается бессмертной благодаря именно этому счастливому сочетанию традиции и новаторства. По ряду всем известных исторических причин, «жалобы узника» широко представлены как жанр в русской песне. В «Песне о Сталине» можно заметить все основные темы и приемы этого жанра. Алешковский красноречиво продолжает главнейшие темы: физических страданий от тяжелого принудительного труда в страшном климате и нравственных страданий невинно осужденного. Песня Алешковского кончается словами зека не сомневающегося в том, что он не зря пожертвовал своей жизнью на благо родины:
Я верю: будет чугуна и стали
На душу населения вполне. (2)
Мотив неправедного обогащения за счет страждущих крестьян и рабочих, рефреном повторяется в разных
вариантах в дореволюционных тюремных песнях:
Все, чем держатся их троны
Дело рабочей руки…
(Л.П. Радин «Смело, товарищи, в ногу!»
1896 (?) 1897)
За тяжким трудом, в доле вечного рабства,
Народ угнетенный вам копит богатства…
(Г.М. Кржижановский
«Беснуйтесь, тираны»,
1898) (3)
Самое удивительное в «Песне о Сталине» это «забота» заключенного о вожде, который тоже сидит в своей крепости, хотя условия их заключения подчеркнуто разные:
Вам тяжелей, вы обо всех на свете
Заботитесь в ночной тоскливый час,
Шагаете в кремлевском кабинете,
Дымите трубкой, не смыкая глаз.
И мы нелегкий крест несем задаром
Морозом дымным и тоске дождей,
Мы, как деревья, валимся на нары,
Не ведая бессонницы вождей.
Вспомним известную дореволюционную песню, в которой заключенный думает о царе, сидящем в своем дворце:
А деспот пирует в роскошном дворце,
Тревогу вином заливая,
Но грозные буквы давно на стене
Чертит уж рука роковая!
(Неизв. автор «Вы жертвою пали
в борьбе роковой»,
1870-ые г.)
И то же в другой:
А хозяин сему дому (Александровский централ),
Здесь и сроду не бывал.
Он живет в больших палатах,
И гуляет, и поет,
Здесь же в сереньких халатах
Дохнет в карцере народ.
(Неизв. автор «Далеко, в стране Иркутской»,
1906) (4)
Несомненно, что именно эти отголоски и повторения давно знакомых мотивов придают «Песне о Сталине» качество народной, не сочиненной каким-то одним автором, но кочующей от исполнителя к исполнителю в устной народной традиции.
Тем не менее, у песни есть автор, к тому же весьма искусно владеющий выразительными возможностями поэтической словесности. Изысканность мастерства Алешковского состоит в том, что в песню заключенного он внес современное восприятие человека середины 20-го века. Его новаторство заключается в двух главных и взаимосвязанных компонентах: юморе и иронии, почти совсем отсутствующих в дореволюционных тюремных песнях. Они полны серьезного негодующего пафоса, речь в них идет о жизни и смерти, а о таких делах не шутят. В песне Алешковского напротив – ее серьезность заключается как раз в ее несерьезности. Вместо того, чтобы негодовать по поводу несправедливости своего заключения, герой Алешковского дает почувствовать эту несправедливость, якобы покорно воспринимая все ужасы происходящего:
В чужих грехах мы сходу сознавались,
Этапом шли навстречу злой судьбе,
Но верили вам так, товарищ Сталин,
Как, может быть, не верили себе.
Юмор и ирония совершенно очевидны в восхвалении сталинской мудрости, его ученых достижений, его героизма в борьбе с царизмом, в сочувствии его легендарной бессонице, вызванной заботами о родине. Но, конечно, самым сильным и самым смешным, одновременно грустным, у Алешковского является его прием использования советских штампов в свете индивидуального опыта личности. Он снова и снова демонстрирует нам как советские абстракции и клише воспринимаются отдельным человеком. Семь из одиннадцати строф песни, опубликованной в 1996-ом году в «Собрании сочинений» Алешковского, являют нам примеры подобного приема.