Я успокоил ее, сказав, что не вижу ничего противоестественного в наших отношениях, если мы чистосердечно от них чумеем.
«Раз так, немедленно целуйте!»
25
Поутрянке, еще до кофе, Г.П. попросила дойти до тачки, стоявшей в гараже; приношу прямо на новую, на широченную, потрясно удобную нашу лежанку докторский такой саквояжик старинных времен; приношу, а сам продолжаю чуметь, глаз не могу оторвать от этой женщины – дух продолжало захватывать, сознание отказывалось верить в происшедшее чудо: в действительную мою с нею близость.
Открывает она саквояжик – и вот тут-то дрогнула вся моя, много чего уже повидавшая, деловая невозмутимость; это были коллекции древних монет, драгоценнейшие старинные вещицы, украшения, наверняка принадлежавшие задолго до питерской блокады убитым или взятым за рясы архиереям, титулованным аристократам, богатым промышленникам, купцам-миллионщикам, – словом, неизвестно кому, но ясно, что не крестьянам и не рабочим; естественно, все это было отныкано хозяевами новой жизни, палачами-мародерами шакало-волчьего режима, молодчиками-экспроприаторами церковно-буржуазных ценностей у несчастных жертв октябрьского катаклизма и красного террора… все эти ценности как-то сохранялись, растаскивались по конурам, притыривались от бандитов власти, пока не попали в руки руководителям блокадного города и их шестеркам; и вот они передо мной – переливаются разноцветными пересверками камешков, спокойно, как и положено золотишку с платиной, блестят в предутренней полутьме, в огне керосиновой лампы, обожала которую Г.П.; вот они – перстни, украшенные не булыжничками пролетариата, а такими камнями, что выше некуда даже на дилетантский, не совсем натасканный мой взгляд; Г.П. была права, только за один из таких – любого замочили бы без игр предварительного следствия и даже без контрольного выстрела; завораживали драгоценным своим изяществом нагрудный, в изумрудах складенек и тяжелая золотая иконка размером почти с ладонь; в саквояжике много чего такого было – сказочное состояние; все это было невозможно, главное, больно представлять вымениваемым сыторылыми шестерками властителей на хаванину, на хлебушек, сало, консервы, чеснок, калики-моргалики – на все, как бы то ни было спасавшее жизни дистрофиков и больных в хлад, в мор, во времена блокадного бедствия.