18 декабря 1932
Париж
Здесь («Чаша земная полна…»)
Чаша земная полна
Отравленного вина.
Я знаю, знаю давно –
Пить ее нужно до дна…
Пьем, – но где же оно?
Есть ли у чаши дно?
Счастье
Есть счастье у нас, поверьте,
И всем дано его знать.
В том счастье, что мы о смерти
Умеем вдруг забывать.
Не разумом ложно-смелым.
(Пусть знает, – твердит свое),
Но чувственно, кровью, телом
Не помним мы про нее.
О, счастье так хрупко, тонко:
Вот слово, будто меж строк;
Глаза больного ребенка;
Увядший в воде цветок, –
И кто-то шепчет: довольно!
И вновь отравлена кровь,
И ропщет в сердце безвольном
Обманутая любовь.
Нет, лучше б из нас на свете
И не было никого.
Только бы звери, да дети,
Не знающие ничего.
У маленькой Терезы
Ряды, ряды невестных,
Как девушки, свечей,
Украшенных чудесно
Венцами из огней.
И свет, и тишь, и тени,
И чей-то вздох – к Тебе…
Склоненные колени
В надежде и мольбе.
Огонь дрожит и дышит
И розами цветет.
Она ли не услышит?
Она ли не поймет?
О, это упованье!
О, эта тишина!
И теплое сиянье,
И нежность, – и Она.
1933
Ты («Ты не приходишь, но всегда…»)
Ты не приходишь, но всегда, –
Чуть вспомню, – ты со мною.
Ты мне – как свежая вода
Среди земного зноя…
На фабрике
Среди цепей, среди огней,
В железном грохоте и стуке,
Влачу я цепь недобрых дней.
Болят глаза, в мозолях руки,
Но горестный привет я шлю
Тебе, мое изнеможенье:
Я недостойную люблю,
Я жду, хочу, ищу забвенья.
Свистите, скользкие ремни!
Вы для меня, как шелест крыльный.
О пусть длиннее длятся дни,
И гром, и лязг, и ветер пыльный!
Страшусь ночей я тихих… Вновь
Она стоит передо мною,
Моя позорная любовь,
Она, чье имя не открою.
Ее одну, ее одну
Я в сонном стоне призываю…
Как изменившую жену,
Люблю ее – и проклинаю.
Другой
Т. С. В-р
Неожиданность – душа другого,
Удивляющая вновь и вновь.
Неожиданность – всякое слово,
Всякая ненависть и любовь.
Неожиданностей ожидая,
Будь же готовым им стать слугой.
Неожиданность еще двойная,
Если женщина – твой «другой»,
Условия
Был тихий вечер и весна.
Нам звезды светили любовно.
Вы мне сказали: я верна,
Но – верностью не безусловной!
Услышав это в первый раз
(Я знал лишь верность без условий),
С улыбкой я взглянул на вас
И отошел – не прекословя.
Отъезд
До самой смерти… Кто бы мог думать?
(Санки у подъезда. Вечер. Снег.)
Никто не знал. Но как было думать,
Что это – совсем? Навсегда? Навек?
Молчи! Не надо твоей надежды!
(Улица. Вечер. Ветер. Дома.)
Но как было знать, что нет надежды?
(Вечер. Метелица. Ветер. Тьма.)
Две сестрицы
Тихонько упрекала
Любовь свою Сестру:
Оставить убеждала
Жестокую игру.
Шептала ей: «Послушай,
Упрямицей не будь!
Оставь людские души,
Не трогай их, забудь.
И я несу терзанья,
И я пытаю их.
Но сладки им страданья
И раны стрел моих.
Ты ж – словно тихим жалом
Пронзаешь дух и плоть,
Отравленным кинжалом
Не устаешь колоть…
А потому не странно
(И вечно будет так),
Что я для них желанна,
А ты для них – как враг».
– «Сестрица, я не злая,
Ведь я тебе Сестра!
Всё знаю и сама я,
И это не игра.
Прости, что прекословлю,
Пойми, пойми меня!
Я в душах путь готовлю
Для твоего огня.
Поверь: моей отравы
Не знавший человек –
Тебя, с твоею славой,
Не примет он вовек!
И видишь: от кинжала
Сама я вся в крови…»
Так отвечала Жалость
Сестре своей – Любви.