1943
Париж
Не одним хлебом…
Вл. Злобину
Закон я помню, помню слово,
Что всем нам надо жить любя,
Любить – не как-нибудь другого,
А совершенно как себя.
О чем забочусь я безмерно,
И что люблю в себе самом –
О том мой долг – нелицемерно
Всегда заботиться – в другом.
Теперь скажу немного грубо,
Но в деликатности ли суть?
Мне в слове точность, резкость люба, –
Поймут меня когда-нибудь!
Так вот, скажу: пекусь о брюхе –
Да и не только о своем!
А от докучливой старухи,
Что мне и вечером и днем
Бурчит, что надобно о духе
Вперед заботиться, – в ответ
Я отмахнулся, как от мухи…
Не говоря ни да, ни нет.
На харю старческую хмуро
Смотрю и каменем молчу.
О чем угодно думай, дура,
А я о духе не хочу.
1944
«Я был бы рад, чтоб это было…»
В. Злобину
Я был бы рад, чтоб это было,
Чтоб так оно могло и быть,
Но чтоб душа у вас забыла
Лишь то, что надо ей забыть.
Не отдавались бы злословью,
Могли бы вы его понять,
И перестали бы любовью
Томленье, сон и скуку звать.
Я ж – ничего не забываю,
Томленьем вашим не живу,
И даже если сплю – то знаю:
Я тот же весь, как наяву.
1944
«По лестнице… ступени всё воздушней…»
По лестнице… ступени всё воздушней
Бегут наверх иль вниз – не всё ль равно!
И с каждым шагом сердце равнодушней:
И всё, что было, – было так давно…
Последний круг
(И новый Дант в аду)*
<1>
Вскипают волны тошноты нездешней
И в черный рассыпаются туман.
И вновь во тьму, которой нет кромешней,
Скользят к себе, в подземный океан.
Припадком боли, горестно-сердечной,
Зовем мы это здесь. Но боль – не то.
Для тошноты подземной и навечной
Все здешние слова – ничто.
Пред болью – всяческой – на избавленье
Надежд раскинута живая сеть:
На дружбу новую, на Время, на забвенье…
Иль, наконец, надежда – умереть.
Будь счастлив, Дант, что по заботе друга
В жилище мертвых ты не всё познал,
Что спутник твой отвел тебя от круга
Последнего – его ты не видал.
И если б ты не умер от испуга –
Нам всё равно о нем бы не сказал.
А тот, кто ведал на земле живой
Чернильно-черных вод тяжелое кипенье
И был, хотя бы час, в их тошном окруженьи
Кто ощущал в себе размерный их прибой,
Тот понял всё: он обречен заране
Познать, что там – в подземном океане, –
Там нет ни Времени, ни звуков, только мгла,
Что кучею по черному легла.
Там только грузное ворчанье вод
И вечности тупой круговорот.
I
Вот Новый Дант в последний Круг пробрался
Один, без спутника, – он очень смел, –
Он наверху чего не навидался!
Едва кой-что в тумане рассмотрел –
Он к одному из тамошних подсел
И начал с ним (на это был он скор)
По-дружески тотчас же разговор.
Тот поднял на него потухший взор,
Сказав с трудом: «Вот странность, и какая!
Не сверху ль вы? Оттуда к нам давно
Не приходили. Впрочем, всё равно,
Пускай и не приходят никогда».
Дант отвечал ему: «Я это знаю,
Но, кажется, не в этом вся беда.
Скажите мне, ведь я пришел как друг,
Что делается, что у нас вокруг?
Я не бывал в подобной темноте,
Едва вошел – и сразу в слепоте.
Всё так черно, черней китайской туши…
И вы здесь не один. Всё это души?»
Качаясь на волне, тот помолчал,
Потом, не без усилия, сказал:
«Не так вопросы ставятся у нас.
Да, впрочем, понимаю: в первый раз
Вы здесь, во тьме, на нашем берегу.
Отвечу, как умею и могу.