Вот страшное признание одно.
Но будет ли понятно вам оно?
Кто никогда не знал подобной жути,
Тот не уловит в деле этом сути.
Скажу я попросту о том, что было.
Всё это приходило-уходило,
И вновь являлось: изредка во сне,
А то и наяву: душа двоилась,
И даже весь я, – так казалось мне.
Вот, я встречал кого-то вдруг… И мнилось,
Что это я же сам. Уйти пытался,
Но тот не позволял, хитро смеялся:
«Попробуй не узнать! Присядь поближе,
Вглядись в меня. Ну разве я – не ты же?
И разве так не нравлюсь я тебе?
Не лги бесцельно. Думай о себе –
Как обо мне. Ведь я одет прекрасно,
Собою недурен. Ведь мы вдвоем –
Ты это будешь отрицать напрасно! –
Украсили однажды общий дом?
Он был устроен по твоей же вере, –
И по моей. Довольно лицемерий!
Надоедает мне твоя игра,
Признай себя во мне, – давно пора!
Наш общий друг не будет ли доволен?
Меня в себе ты отрицать не волен.
Не вместе ль мы, не оба ли одно?
Один бокал у нас, – одно вино…
А ты мне: „милостивый государь“…
И в мыслях: „низкая и злая тварь“…
А ты себя – уж не творцом ли мнишь?
Хорош творец! Ведь вижу я, дрожишь,
Боишься даже моего и взора
И каждого прямого разговора.
Мы оба тварь. А ежели я низок,
Не потому ли я тебе и близок?
А зло… Но до банальности такой
Не доходили мы еще с тобой.
Нет, милый друг, давай пойдем сейчас
К тому, конечно, кто обоих нас
В игре приятной смешивал не раз…
Ты убедишься. Сам ты говорил…»»
Но Дант с гримасою его остановил:
«Однако, милый, не спадайте с тона,
На вашем месте я бы без урона
Подробности такие опустил».
Тот головою покачал уныло:
«Вот, быть непонятым – судьба моя!
Ведь это он же говорил – не я!
А мне, вы думаете, очень мило
Вот так встречаться с этим двойником?
И до сих пор я не забыл о нем,
Я даже здесь порой дрожу, – боюсь,
Что к старому кошмару возвращусь».
«Но не видали здесь его ни разу? –
Дант подхватил. – Не бойтесь, он сюда
Наверно не придет. А вас я сразу
Не мог понять, не видев никогда
Себя вдвойне. Простите замечанье.
Оно не стоит вашего вниманья.
Мне просто сделалось слегка противно…
Детали ваши чересчур интимны.
Но слушаю я дальше».
Тот безгневно
Всё принял, спорить с Дантом не желая
И прежним голосом, как бы плачевным,
Трагическую повесть продолжая,
Сказал: «Вы правы, лучше бы о нем,
Об этом подлом двойнике моем,
Совсем не вздумал я упоминать.
Но я хотел вам всё, до дна, сказать.
Здесь нет его, какое облегченье!
Хоть в этом от себя освобожденье.
Лишь здесь, когда в Безмерности сижу,
В себе я разбираться начинаю.
А там, на свете, не желал и знать я
Того, что ныне, хоть не всё, а знаю.
Об этом, знаемом, я и скажу:
Я здесь – за громкие себе проклятья,
Для виду – и для рифмы иногда.
За тихое себя же оправданье,
К которому стремился я всегда.
Для этого я, не жалея сил,
Искал, хватал, вытаскивал и крал
Слова и мысли – у кого угодно,
Лишь только были бы они мне годны.
И ежели такие находил, –
Я искажал их, но приспособлял
Опять к тому же самооправданыо.
Ведь было же какое-то сознанье!..
Но я его старательно гасил.
Я жертвенность единственную знал:
Всем жертвовал я собственному телу.
Свои дары я в тлен его бросал,
Но в то же время маску надевал,
Что, будто, делаю такое дело
Из скромности: какие, мол, дары!
И так я жил до самой той поры,
Когда так жить в привычку обратилось,
И ею всё во мне – окаменилось.
Но камень – верностью решился звать я,
Слыть в людях верным – не красиво ль платье?
Другое – быть… А знает ли тот верность,
И даром ли дана ему Безмерность,
Кто верящих ему давно и слепо
Обманывал и грубо, и нелепо,
Всё для того, чтоб плоти угодить,
Ее веления не преступить?
А верящих обманывать легко…
Откроется обман? Когда-нибудь!
Зачем загадывать так далеко?
Сию минуту надо обмануть.