Том 6. Живые лица

Но Дант, как будто, не терял терпенья.
Всё так же он бесстрашен, горд и смел,
Всё так же точен, быстр его прицел,
Он бьет врага… И только всё суровей
Его глаза и сдвинутые брови.
Кому заметить было в тех местах,
Что он опять живет – в своих мечтах?
Мечты прямому долгу не мешали,
Казалось даже, в чем-то помогали,
Но в чем? Он этого не понимал,
Не зная сам еще, о чем мечтал.
Раз Данте опустился очень низко
К аэроплану, – он его и сбил, –
И увидал того, – но близко-близко, –
Кого он только что, и сам, убил.
Он в темной луже головой лежал
И, кажется, был жив еще, – дрожал.
Он был уже не враг, – он умирал.
И вот – душа у Данта пронзена
Не жалостью – а завистью престранной;
И мысль пришла ему, совсем нежданно:
«Едва пройдет минуточка одна –
Где был и я когда-то… там, в аду…
А я туда сейчас не попаду!»

Как много понял Данте в этот миг!
Ведь он в мечтания свои проник.
Он понял, что мечтает не о Тени,
Не думает он и о райском саде,
Что за сады! Мечтает он – об аде.
«Хоть океан! Пусть воет там волна,
Но в этом вое всё же тишина.
В других кругах бывают крики, пени,
Но с тем, что здесь, – какое же сравненье!
А этот длинный, семисотный путь
В Чистилище? Пустыня, тишь вокруг.
Вот где бы можно было отдохнуть!
И если б дали выбирать мне круг…»
Мысль ядовитая мелькнула вдруг
«Ведь я бы мог и сам… Одно движенье,
Руль в глубину… Никто б и не узнал…»
Но тотчас Дант, с великим отвращеньем,
О смерти нарочитой мысль прогнал.
Не знал он, только чувствовал невольно,
Иль кто-то знал, – и в нем же, – за него,
Что там, за этой смертью самовольной,
Ни ада нет, ни рая – ничего.
А «ничего» не мог же Дант желать?
Для ничего не стоит умирать.

Однако, смертный жить без тишины
Не может, ни душа его, ни тело.
Ему на это силы не даны.
А если он, как будто, без предела
Выдерживать всего того не может,
Что делают и с ним, и он с собой, –
Пусть верит, что предел ему положат,
И каждому иной, особый – свой.
Всё понял Дант средь грохота, в огне,
И затаил в сердечной глубине,
Всегда такой таинственной и цельной.
Тогда приблизился и час предельный.
Отдача сил его была полна,
Душевных и телесных, – вся сполна.
Бесшумная, нежданная, без гула,
Вдруг молния какая-то сверкнула,
Мысль оборвав последнюю. И он
В такой бездумный погрузился сон,
Что будто и не думал никогда
И ни о чем. И будто без следа
Исчез он сам в волшебном этом сне,
В его святой, нездешней тишине,
Как на ночь мать целует, уходя,
Свое родное, милое дитя,
Так, с поцелуем, Время отступило,
С собою унеся что есть и было.