Но Дант уже опомнился. Смиренно
Прощения у Тени попросил.
Он неизменен. Да и неизменно
Его решенье. Полон новых сил.
Боится лишь, туда ль они идут?
Всё как-то очень незнакомо тут.
Какие-то всё пустыри, пески,
Болит рука, но это пустяки.
Вдруг Тень заметила на перевязке
У Данта темно-бурое пятно
И побледнела вдруг, как полотно.
Он сдвинул перевязь, тогда, в провале,
И выступила кровь из свежей раны.
«Что с вами, друг мой? Как бледны вы стали!
Я должен вам сказать, что наши раны…
Ну, словом, здесь (и, кажется, давно)
Показывать нельзя, запрещено,
Кровь человеческую адским сводам,
Как солнцу – на земле. Земным народам
Хоть это запрещенье и дано –
Да разве думают они о нем?
У нас, коль запрещенье преступаем,
Никем наказаны мы не бываем,
А сами же собой, и это знаем.
И вот, теперь, с таким на вас пятном,
Нам шагу дальше сделать невозможно:
Здесь, в пустоте, – и то неосторожно».
– «Но как же быть? – воскликнул Дант в смущеньи.
Назад? Да ни за что! О, без сомненья,
Я не вернусь. А эта кровь – моя,
И за нее не отвечаю я».
(Заметим в скобках: Данте лишь сейчас,
В аду, о крови вспомнил в первый раз.
Положим, видел-то ее он мало:
Ведь там – орудие его стреляло
В летучую машину. А людей,
Что падали на землю вместе с ней, –
Сама земля же их и убивала.)
Тень вдруг проговорила: «Погодите,
Здесь место есть недалеко одно,
Песком забвения усыпано оно.
Я принесу песок. И если оба,
И я, и вы, – мы правы, и не злоба,
Не что-нибудь худое движет нами,
А только всемогущая любовь –
Тогда увидите вы чудо сами:
Сотрет песок забвенья эту кровь».
Скользнула прочь, и сразу – никого.
Но средь пустынных адовых низин
Недолго оставался Дант один:
Вновь спутник верный около него
И сыплет золотистое пшено
Забвения – на бурое пятно.
Смеется Тень: «Взгляните, где ж оно?»
Дант опустил глаза, взглянул несмело:
Но и следов от темного пятна
Уж не было на перевязи белой:
Как новый снег теперь чиста она.
«Идем, идем! Пред нами долгий путь.
Да ничего, придем когда-нибудь!»
Они идут, бегут… «Здесь поворот, –
Сказала Тень. – Направо будет грот,
А там, сейчас же, видите, за гротом
Идет дорога новым поворотом.
Нарочно он так незаметно слажен.
А он, меж тем, довольно-таки важен.
Ведь это вход, я знаю, в Пятый Круг.
Я был и там. Но вам понятно, друг,
Там были поиски мои напрасны;
И сам я это понимал… А вдруг?..
Жалел потом. Зачем мне безучастно,
Мне, полному заботою своей,
Глядеть на эту гущу, на несчастных,
Которые всё время тонут в ней?..
Там озеро, широкое, большое,
Но не вода в нем – а сплошной елей,
Иль масло из лампадок, прегустое,
И там-то я рассматривал их всех:
Они захлебывались маслом, – тех
Изменников, смиренников, что падки
Замалчивать свой были грех,
Всё время тепля разные лампадки.
Но истина – их нынешний удел
Не может им казаться очень сладким:
Купание в холодном масле тел,
Тяжелое ворочанье в елее…
Что может быть еще, скажите, злее?
И я ушел… мне слишком больно стало, –
Оставив в масле задыхаться их…
Да, всякое случалось, всё бывало
Со мной в скитаньях адовых моих…
Но вы задумчивы. Я не могу понять
Всех ваших дум, хоть пристально смотрю.
Должно быть, я напрасно говорю,
Что мысли всякие читать умею».
– «Я так хотел бы вам их рассказать,
Мой милый спутник, только не посмею,
Уж слишком спутаны они, неясны…
О чуде, о забвении… Прекрасным
Мне кажется забвенье иногда…»
– «А я, – сказала Тень, – его не знаю,
Да не знавал и раньше никогда.
Но не жалел, что память сохраняю,
Из прошлого крупинки не теряю…
А чудо, – иль не большее, – в прощеньи?..
(Ах, Данте, вы, – ведь вы мое забвенье,
Мгновенное от боли от влеченье…
Но это в сторону я говорю,
И даже вам уже не повторю.)
Оставим это. Поскорей вперед,
Ведь нас нелегкая задача ждет».
И шли они, почти бежали, скоро.
Но в почве точно не было упора,
Так горяча, мягка была она.
«Под нами здесь пустая глубина,
Девятый Круг. Он на короткий срок.
Я был и там. Но там такая марка,
Что я и Тень – а выдержать не мог.
Едва войду – тотчас же за порог.
И для меня, для Тени, слишком жарко.
Оттуда их, по окончаньи срока,
В тот мглистый, черный океан бросают.
Они, конечно, тотчас замерзают».
– «О, как жестоко! – Дант промолвил с дрожью.
Но что это? Идем по бездорожью?»
– «Да, нет дороги. Путь не обозначен.
Был план когда-то, ныне он утрачен,
Иль отменен. А вы за мной идите,
По сторонам не очень-то глядите,
Я вижу знаки, где он сделан начерн.
А о жестокости – о ней молчите!
О ней, о здешней, вам ли спорить с нами?
Девятый Круг, и океан, – всё сами
Жильцы понатворили для себя.
И все-таки, и все-таки, любя,
Им послана надежда на прощенье.
А там, у вас…
Не путайтесь в коренья,
Ведь этак даже и упасть легко.
Здесь травы цепки. Уж недалеко».
– «А отчего, скажите, пахнет медом? –
Дант неожиданно остановился:
– Тут пустота, каким же это родом?..
Почувствовав, я сразу удивился…»
– «А для меня здесь в воздухе сирень. –
Сказала, живо обернувшись, Тень. –
Вы любите его, должно быть, – мед?»
– «О да, и запах лип в цвету…» – «Ну вот.
Поэтому и дан вам запах меда.
У этих мест известная природа,
И это знак, что мы почти у рая.
Я не был в нем, но говорят, я знаю,
Что все там слышат, что кому дороже,
И видят это, и имеют тоже».
– «Какая странность! – путаясь в траве,
Заметил Данте. – Но и как прелестно!
Нельзя придумать более чудесно!
Ну как не закружиться голове?
Не знал подобных райских я примет:
Желанью сердца каждого – ответ!
Как мне хотелось бы туда пробраться,
Но чтоб уж навсегда там и остаться!»
– «Вы можете, но только надо прежде
Вам на земле так жить и так хотеть
Лишь этого, чтоб вы могли, в надежде,
Светло и непорочно умереть.
Но бросим наши рассужденья. Вот
Я вижу арку белую ворот.
Ворота широки – но узок вход».
Дант, в восхищеньи, громко закричал:
«А розы чайные! На мед похожи!
Ворота белые я вижу тоже».
– «А старика? – спросила Тень. – Он спал?»
– «Как будто – да. Но вот, теперь проснулся
И, кажется, на нас он оглянулся».