И вдруг замолк он сразу. Отчего?
Как будто не случилось ничего,
Лишь ветер нежно шевелил кустом.
Но ветер говорить со стариком
Умел ему понятным языком.
И на слова: «Откуда этот пес?»
Прошелестел: «Его привел Христос».
«Так что ж, старик, откроешь или нет? –
Сказал Алигиери, уж суровей:
Огонь в глазах и сдвинутые брови. –
Искать ли нам здесь на любовь ответ?
Иль в этом месте не дают ответа?
Тогда скажу я, правды не скрывая,
Что нет и не было еще здесь рая.
Смотри, старик, ты не хранишь завета –
Его ты слышал сам из уст святых:
Для любящих – иль ты забыл про это? –
Все двери открываются для них!
Ты видишь, даже этот малый песик,
Что из кустов просовывает носик,
И в нем любовь. И как она светла!»
Собачка будто бы и замолчала,
И, нежным взором обменявшись с Тенью,
Глаза на старика перевела
И на него тихонько зарычала.
«Я больше убеждать тебя не буду, –
Прибавил Дант. – Но знай, что я войду,
И вместе с ней. Любовь ее зовет.
Когда же там она ее найдет,
Найдет, – кого ты знаешь! – я уйду,
Она – останется. Приду опять,
Но часа этого я не забуду.
Я ничего не смею забывать,
И слову не умею изменять».
Старик поднялся, с пояса снимая
Заветный ключ, и, медленно шагая,
Ворчал: «Гляди, наговорил-то сколько!
Уйду… приду… останется… А только
Коли беда – она уж не одна.
Как ей остаться, коли тень она?
Здесь нет теней. У каждого есть тело.
Ну, не такое, – ткнул опять на Данта, –
Как у тебя, у пришлого гиганта,
Получше, малость… А она хотела…»
– «Да замолчишь ли ты! Не рассуждай!
Забыл от старости – любовь всё может!
Она и тело даст, она поможет!»
Взглянул на Тень: совсем порозовела,
Как будто было у нее и тело.
Старик опять: «Беда с таким народом…»
– «Довольно! – крикнул Данте. – Открывай!»
Ключ зазвенел. Открылись двери в рай,
И Данта обняло его дыханье;
Дышал он цветом липовым и медом…
Они вошли…
А дале, по незнаныо,
Как встретил рай обоих, Данта с Тенью,
С какими свиделись они святыми, –
Мне надо нового ждать откровенья.
Пока ж молчу. Лишь помню, что за ними
Закрылись двери белою сиренью.
Терцины
I
Вот новый Дант в последний Круг пробрался,
Один, без спутника – он очень смел,
Да и вверху – чего не навидался!
Едва на подземелье посмотрел,
Как, одного из тамошних заметив,
Без церемонии к нему подсел
И, очень вежливо его приветив,
Затеял с ним, – на это был он скор,
Особенно внимание приметив, –
По-дружески тотчас же разговор.
Верней – стал вопрошать его прилежно.
Тот поднял на него потухший взор,
Проговорив, не очень, впрочем, нежно:
«Вы сверху, да? Оттуда к нам давно
Никто не приходил. И дух мятежный
Земли забыл я. Впрочем, всё равно»,
«Я знаю, – Даит ответил. – Расскажите,
Что здесь такое? Почему темно?
И почему вы на волне сидите?
Мне быть во тьме случалось иногда,
Но холод здесь… А вы и не дрожите,
Как будто это вам и не беда.
Всё волны, волны… Нет почти что суши.
В таких местах я не был никогда.
Кругом черно, черней китайской туши,
Я, как вошел, – чуть не ослеп совсем.
И вы здесь не один. Всё это – души?
Не понимаю также я, зачем
Вы на волне всё той же, мглисто-черной,
Не очень-то спокойны. Между тем
Качанье ваше мерное упорно,
И кажется порою мне оно
Как будто бы довольно тошнотворно».