Обманывал и грубо, и нелепо.
Откроется обман? Когда-нибудь!
Не дорожил я с верящими скрепой
И, если выгодно их обмануть,
Минутой пользовался просто данной,
Не думая о будущем ничуть.
Ведь те, кто были для меня желанны,
Мне были не равны. Они всегда
Стояли в чем-то ниже, как ни странно.
И замечать я стал, что иногда –
Всё чаще – с равными мне непривычно
И как-то скучно. Это не беда,
Казалось мне. Ведь это так обычно!
И я не трогал чувства моего,
Насилие считая неприличным.
И был мне тот приятнее всего –
Вы это даже без труда поймете, –
С кем говорить не надо ничего.
Подобные дела, где, в общем счете, –
Ведь вам известно кое-что о них? –
Всё сводится к одной лишь только плоти,
Решаются в условиях своих.
Итак – мои мне делались всё ближе.
Но не судил я строго и других,
Хоть и общался с теми, кто пониже.
А несужденьем прочих – щеголял.
Я говорил себе: „Они не ты же,
По-доброму суди их“. Но я лгал,
Не добродетель – эти несужденья,
Не доброта, когда я им прощал –
И что прощал? – но если не презренье,
То невниманье к ним и к жизни их.
Теперь я даже знаю: без сомненья,
Я никого и не видал из них,
Так были мне они неинтересны.
Я жил среди сообщников моих.
Порой и с ними мне бывало тесно,
Уж очень тело я избаловал.
Поил его, кормил, и неизвестно,
Чего еще ему не отдавал.
И всё же был я телом недоволен
И очень за него бояться стал.
Мне, что ни день, казалось, что я болен.
Хранил я тело, всячески лечил,
Но сохранить его я не был волен.
И потерял, как ни заботлив был.
Там, где-то на земле, оно истлело…
Но не довольно ли я говорил?
Теперь вы знаете, в чем было дело,
Как на земле я прожил жизнь мою,
И как меня поработило тело.
Вы поняли, что я судьбу свою
Сам для себя готовил, притворяясь,
Что правды даже в сердце не таю,
Себя незнаньем оправдать стараясь.
Вы поняли, что этот океан,
И то, что на волне я так качаюсь,
Всё это мне – за лживость, за обман…
О, только здесь я понял, как обидел
Того, кем дар высокий был мне дан,
И лучше бы меня Он ненавидел!
А Он любил… Но я понять не мог,
И на земле я этого не видел.
Теперь конец: Прошел последний срок.
Рассказ мой кончен тоже. И заране
Ответ ваш слышу. Дам себе зарок
Ни с кем не говорить, сидеть в тумане,
Чтобы земных ответов не слыхать.
Ведь как к моей вы прикоснетесь ране?
Вы скажете – давно, мол, ясно вам,
Что все мои ошибки – лишь пустое
В сравненье с тем, что делается там,
Там, на земле… Ведь там теперь такое,
Что психологии, мол, ваши – вздор.
И что вы можете сказать другое?
Так пусть вам будет это не в укор,
Но я прошу вас очень: помолчите.
Такой ответ – ведь это приговор…
И лучше ничего не говорите.
Слова мне будут тяжелей всего.
А что касается земных событий –
Они известны здесь… И оттого
Я не хочу сравнений ваших с ними.
Нет, нет, не отвечайте ничего!
А если вы произнесете Имя…»
Он много бы еще наговорил,
Весь в увлеченьи бедами своими,
Но Данте здесь его остановил.
Алигиери звался он недаром,
Он с честью имя славное носил,
Да был и в родственной связи со старым.
Отважен, неподатлив, горд и смел,
Он обладал еще особым даром:
И боль, и страсть он умерять умел.
В глазах подземника заметив муку,
Он на него серьезно поглядел
И властным жестом только поднял руку,
Проговорив спокойно: «Вижу, нет,
Еще не пережили вы разлуку
С собой земным. Из всех грехов и бед
Вы не успели вынести морали.
Когда б не это, вы бы мой ответ