Что мы давно друг другу надоели…
Печется каждый о себе одном.
Недаром тот окончил еле-еле,
Начав рассказы о себе самом.
Был рад найти не здешнего…
Он на земле со мною был знаком,
Но я не знал тогда о нем такого,
Что вам он откровенно рассказал».
«А вы подслушали?» – И Дант сурово
Взглянул. Но тот, спеша, ему сказал:
«Ах, не сердитесь, это я невольно…
И хоть не знал – я всё подозревал.
Вас огорчить мне, право, было б больно.
Я не подслушал… Да и что о нем!»
Но Дант опять прервал его: «Довольно!
Хотите рассказать мне о своем –
Так говорите!» Данте был расстроен.
Ведь все они, должно быть, об одном!
Да и жилец казался беспокоен.
Ему б уняться и рассказ начать,
Так нет, завел: «Я, право, недостоин
Подобных подозрений. Я не тать,
Но у меня уже такие уши.
Я был вблизи, я не хотел мешать,
И, не подслушивая, всё же слушал.
Однако, вот история моя:
Различные мы с этим, первым, души.
И я скажу вам, правды не тая,
Что если в чем-нибудь мы с ним и схожи
В одном, ведь, океане он – и я, –
То это видимая лишь похожесть,
А на земле я по-иному жил.
Пусть наказание одно и то же,
Но у меня как будто больше сил.
За Время – главная моя расплата
Я с ним не очень на земле дружил.
Я не считал его напрасной траты,
И Время, то, что было мне дано,
Я проклинал. Я веровал когда-то,
Что мне оно ошибкою дано.
Я о другом мечтал, о лучшем, милом,
Которому прийти хоть суждено,
Да после… С этим же, моим, постылым,
Я даже вовсе знаться не хотел.
Мне это просто было не по силам.
И я проклятий прекратить не смел.
Вот Время мне за них и отомстило,
С ним справиться я, видно, не умел,
Сюда оно меня и засадило,
Как водяной сижу какой-то зверь.
Ах, если бы оно меня простило!
Пусть лишь придет, скажу ему: «Поверь,
Я понял здесь, что без тебя мне худо.
Прости меня, не прежний я теперь».
Да вот, ни Время, и никто оттуда
Не приходил сюда, один лишь вы.
И я смотрю на вас – ну как на чудо.
Боюсь, не потерять бы головы!
Хочу еще признаться: ненавидел
Не Время только я одно, – увы! –
Но все народы на земле. Не видел
В их поведеньи правды никакой.
Лишь здесь узнал, Кого я тем обидел!
А признавал один народ я – свой.
Мы были с ним разделены пространством,
И уж давно… Но так как был он мой –
Его оправдывал я с постоянством
Упорным. Быстро находил всему
В нем объясненье, даже окаянству,
Которое, любя, прощал ему, –
С людьми ж имел другое повеленье:
Я не прощал почти что никому.
Я зло в них видел. Злу же нет прощенья,
Бороться надобно со злом всегда.
И зачастую я терял терпенье,
Что для меня немалая беда;
Я, позабыв, что все они мне братья,
Не зло, – самих людей громил тогда,
И щедро сыпал я на них проклятья.
Сказал один какой-то: «Он жесток».
Но, не желая этого признать, я
Такого слова выдержать не мог,
Кричу: «Покорствовать такому веку?
Рекой широкой разлит в нем порок!
Жестоким надо быть и человеку!»
Он что-то о смиреньи… «Это плен! –
Я закричал. – Переплывите реку
Сначала и убейте зло измен,
Потом уж о смиреньи говорите.
Атак оно – один словесный тлен.
В тлену смиренья – что вы сотворите?
А надо творчески любить и жить!
Смирением вы зла не победите!»
Так и не мог меня он убедить,
Что в наше время истина – смиренье.
Но я потом задумался: как быть.
Какое же мое-то назначенье?
Кто сам-то я – пророк или поэт?
Я долго думал в этом направленьи.
И всё казалось, что ответа нет.
Потом пришло мне в голову такое:
Примеры есть; и может быть ответ