— Значит, так... — сказал Андрей, перебирая гранки. — Мы подготовили подборку из десяти писем...
— Это тенденциозная подборка! — немедленно объявил господин Паприкаки.
Кэнси сейчас же взвился:
— У нас за вчерашний день девятьсот писем насчет хлеба! — заорал он. — И все — вот такого содержания, если не хлеще!..
— Минуточку! — сказал Андрей, повысив голос, и снова хлопнул ладонью по столу. — Дайте говорить мне! А если вам неугодно, выйдите оба в коридор и препирайтесь там... Так вот, господин Паприкаки, наша подборка основана на тщательном анализе поступивших в редакцию писем. Господин Убуката совершенно прав: мы располагаем корреспонденцией, гораздо более резкой и невыдержанной. Но в подборку мы включили как раз самые спокойные и сдержанные письма. Письма людей не просто голодных или напуганных, а понимающих сложность положения. Более того, мы даже включили в подборку одно письмо, прямо поддерживающее правительство, хотя это — единственное такое из семи тысяч, которые мы...
— Против этого письма я ничего не имею, — прервал его цензор.
— Еще бы, — сказал Кэнси. — Вы же сами его и написали.
— Это ложь! — взвизгнул цензор так, что ржавый винт снова вонзился Андрею в затылок.
— Ну, не вы, так кто-нибудь другой из вашей шайки, — сказал Кэнси.
— Сами вы шантажист! — выкрикнул цензор, снова покрываясь пятнами. Это был странный возглас, и на некоторое время воцарилось молчание.
Андрей перебрал гранки.
— До сих пор мы неплохо с вами срабатывались, господин Паприкаки, — сказал он примирительно. — Я уверен, что и сейчас нам следует найти некоторый компромисс...
Цензор замотал щеками.
— Господин Воронин! — сказал он проникновенно. — При чем здесь я? Господин Убуката — человек невыдержанный, ему только бы сорвать злость, а на ком — ему безразлично. Но вы-то понимаете, что я действую строго в соответствии с полученными инструкциями. В городе назревает бунт. Фермеры в любую минуту готовы начать резню. Полиция ненадежна. Вы что же, хотите крови? Пожаров? У меня дети, я ничего этого не хочу. Да и вы этого не хотите! В такие дни пресса должна способствовать смягчению ситуации, а не обострению ее. Такова установка, и, должен сказать, я с нею совершенно согласен. А если бы даже и был не согласен, все равно обязан, это моя обязанность... Вот вчера арестовали цензора «Экспресса» за попустительство, за пособничество подрывным элементам...
— Я вас прекрасно понимаю, господин Паприкаки, — сказал Андрей с наивозможнейшей сердечностью. — Но вы же видите, в конце концов, что подборка вполне умеренная. Поймите, именно потому, что времена тяжелые, мы не можем поддакивать правительству. Именно потому, что грозит выступление деклассированных элементов и фермеров, мы должны сделать все, чтобы правительство взялось за ум. Мы исполняем свой долг, господин Паприкаки!
— Подборку я не подпишу, — тихо сказал Паприкаки.
Кэнси шепотом выматерился.
— Мы будем вынуждены выпустить газету без вашей санкции, — сказал Андрей.
— Очень хорошо, — сказал Паприкаки с тоской. — Очень мило. Просто очаровательно. На газету наложат штраф, а меня арестуют. И тираж арестуют. И вас тоже арестуют.
Андрей взял листок «Под знаменем Радикального возрождения» и помахал им перед носом цензора.
— А почему не арестовывают Фрица Гейгера? — спросил он. — Сколько цензоров этой газетки арестовано?
— Не знаю, — сказал Паприкаки с тихим отчаянием. — Какое мне до этого дело? И Гейгера когда-нибудь арестуют, допрыгается...
— Кэнси, — сказал Андрей. — Сколько у нас в кассе? На штраф хватит?
— Соберем между сотрудниками, — деловито сказал Кэнси и поднялся. — Я даю метранпажу команду начать тираж. Выкрутимся как-нибудь...
Он пошел к двери, цензор тоскливо смотрел ему вслед, вздыхал и сморкался.
— Сердца у вас нет... — бормотал он. — И ума нет. Молокососы...
На пороге Кэнси остановился.
— Андрей, — сказал он. — На твоем месте я бы все-таки сходил в мэрию и нажал там на все рычаги, какие только можно.
— Какие там рычаги... — мрачно проговорил Андрей.
Кэнси сейчас же вернулся к столу.
— Пойди к заместителю политконсультанта. В конце концов, он тоже русский. Ты же с ним водку пил.
— Я ему и морду бил, — сказал Андрей угрюмо.
— Ничего, он не обидчивый, — сказал Кэнси. — И потом, я точно знаю, что он берет.
— Кто в мэрии не берет? — сказал Андрей. — Разве в этом дело? — Он вздохнул. — Ладно, схожу. Может, узнаю что-нибудь... А с Паприкаки что будем делать? Он же сейчас звонить побежит... Побежите ведь, а?