– Нет, нет; прошю, пустите – я приеду в другой раз, без него…
Она уехала в слезах, глубоко обиженная.
В гостиной все были в веселом расположении духа, и Нил Андреич, с величавою улыбкой, принимал общий смех одобрения. Не смеялся только Райский, да Вера. Как ни комична была Полина Карповна, грубость нравов этой толпы и выходка старика возмутили его. Он угрюмо молчал, покачивая ногой.
– Что, прогневалась, уехала? – говорил Нил Андреич, когда Татьяна Марковна, видимо озабоченная этой сценой, воротилась и молча села на свое место.
– Ничего, скушает на здоровье! – продолжал старик, – не ходи раздетая при людях: здесь не баня!
Дамы потупили глаза, девицы сильно покраснели и свирепо стиснули друг другу руки.
– Да не вертись по сторонам в церкви, не таскай за собой молодых ребят… Что, Иван Иваныч: ты, бывало, у ней безвыходно жил! Как теперь: всё еще ходишь? – строго спросил он у какого-то юноши.
– Отстал давно, ваше превосходительство: надоело комплименты говорить.
– То-то отстал! Какой пример для молодых женщин и девиц! А ведь ей давно за сорок! Ходит в розовом, бантики да ленточки… Как не пожурить! Видите ли, – обратился он к Райскому, – что я страшен только для порока, а вы боитесь меня! Кто это вам наговорил на меня страхи?
– Кто? Да Марк, – сказал Райский.
Общее движение. Некоторые вздрогнули.
– Какой такой Марк? – нахмурив брови, спросил Тычков.
– Марк Волохов, вот что прислан сюда на житье.
– Это тот разбойник? Да разве вы знаетесь с ним?
– Мы приятели.
374
– Приятели? – с изумлением произнес старик и посвистал. – Татьяна Марковна, что я слышу?
– Не верьте ему, Нил Андреич: он сам не знает, что говорит… – начала бабушка. – Какой он тебе приятель…
– Что вы, бабушка! Да не он ли у меня ужинал и ночевал? Не вы ли велели ему постлать мягкую постель…
– Борис Павлыч! помилосердуй, помолчи! – неистово шептала бабушка.
Но было уже поздно. Тычков вскинул изумленные очи на Татьяну Марковну, дамы глядели на нее с состраданием, мужчины разинули рты, девицы прижались друг к другу.
У Веры от улыбки задрожал подбородок. Она с наслаждением глядела на всех и дружеским взглядом благодарила Райского за это нечаянное наслаждение, а Марфинька спряталась за бабушку.
– Что я слышу! – с изумлением произнес Нил Андреич, – и вы впустили этого Варавву под свои кров!
– Не я, Нил Андреич, а Борюшка привел его ночью. Я и не знала, кто там у него спит!
– Так вы с ним по ночам шатаетесь! – обратился он к Райскому. – А знаете ли вы, что он подозрительный человек, враг правительства, отверженец церкви и общества?
– Какой ужас! – сказали дамы.
– Он-то и отрекомендовал вам меня? – допрашивал Нил Андреич.
– Да, он.
– Что же, он меня зверем изобразил: что я глотаю людей?..
– Нет, не глотаете, а позволяете себе по какому-то праву оскорблять их.
– И вы поверили?
– До нынешнего дня – нет.
– А нынче?
– А нынче верю.
Общий ужас и изумление. Некоторые чиновники тихонько вышли в залу и оттуда слушали, что будет дальше.
– Что так, – с изумлением и высокомерно спросил Тычков, нахмурив брови. – Почему?
– А потому что вы сейчас оскорбили женщину.
– Слышите, Татьяна Марковна!
375
– Борюшка! Борис Павлыч! – унимала она.
– Эту… эту старую модницу, прельстительницу, ветреницу… – говорил Нил Андреич.
– Что вам за дело до нее? и кто вам дал право быть судьей чужих пороков?
– А вы, молодой человек, по какому праву смеете мне делать выговоры? Вы знаете ли, что я пятьдесят лет на службе и ни один министр не сделал мне ни малейшего замечания?..
– По какому праву? А по такому, что вы оскорбили женщину в моем доме, и если б я допустил это, то был бы жалкая дрянь. Вы этого не понимаете, тем хуже для вас!..
– Если вы принимаете у себя такую женщину, про которую весь город знает, что она легкомысленна, ветрена, не по летам молодится, не исполняет обязанностей в отношении к семейству…
– Ну так что же?
– А то, что и вы, вот и Татьяна Марковна, стоите того, чтоб пожурить вас обоих. Да, да, давно я хотел сказать вам, матушка… вы ее принимаете у себя…
– Ну, ветреность, легкомыслие, кокетство еще не важные преступления, – сказал Райский, – а вот про вас тоже весь город знает, что вы взятками награбили кучу денег да обобрали и заперли в сумасшедший дом родную племянницу, – однако же и бабушка, и я пустили вас, а ведь это важнее кокетства! Вот за это пожурите нас!
Сцена невообразимого ужаса между присутствующими. Дамы встали и кучей направились в залу, не простясь с хозяйкой; за ними толпой, как овцы, бросились девицы, и все уехали. Бабушка указала Марфиньке и Вере дверь.