Но за мелкой буржуазией стоят повсюду другие классы, которые подхватывают вызванное ею и в ее интересах движение, придают ему более определенный, более энергичный характер и стараются где только возможно овладеть им: это — пролетариат и значительная часть крестьянства, к которым, кроме того, на некоторое время обычно примыкает передовая фракция мелкой буржуазии.
Эти классы, во главе с пролетариатом более крупные городов, отнеслись к высокопарным заверениям о преданности имперской конституции более серьезно, чем то угодно было мелкобуржуазным агитаторам. Если мелкие буржуа, как они поминутно клялись, готовы были «пойти на любые жертвы» ради имперской конституции, то рабочие, а во многих местах также и крестьяне, готовы были сделать то же самое; при этом, однако, умалчивалось об отлично известном всем партиям обстоятельстве, что, после победы, мелкой буржуазии пришлось бы защищать ту же самую имперскую конституцию против тех же рабочих и крестьян. Эти классы толкали мелкую буржуазию к открытому разрыву с существующей государственной властью. Если им не удалось помешать тому, чтобы их мелкоторгашеские союзники предали их еще в разгар борьбы, то они испытали, по крайней мере, то удовлетворение, что после победы контрреволюции это предательство получило возмездие со стороны самих контрреволюционеров.
С другой стороны, в начале движения более решительная фракция крупной и средней буржуазии тоже примкнула к мелкой буржуазии, совершенно так же как это происходило и во всех прежних мелкобуржуазных движениях в Англии и Франции. Буржуазия никогда не господствует вся в целом; не говоря уже о феодальных кастах, сохраняющих еще в своих руках какую-то часть политической власти, сама крупная буржуазия немедленно после победы над феодализмом раскалывается на правящую и оппозиционную партии, которые обычно представлены на одной стороне банками, а на другой — фабрикантами. Далее, оппозиционная, прогрессивная фракция крупной и средней буржуазии, в противовес правящей фракции, имеет общие интересы с мелкой буржуазией и соединяется с ней для совместной борьбы. В Германии, где вооруженная контрреволюция восстановила почти исключительное господство армии, бюрократии и феодального дворянства, где буржуазия, несмотря на еще существующие конституционные формы, играет лишь весьма подчиненную и скромную роль, имеется еще больше оснований для такого союза. Но зато германская буржуазия бесконечно трусливее английской и французской и при малейшей вероятности возобновления анархии, т. е. действительной решительной борьбы, она в страхе уходит со сцены. Так было и на этот раз.
Между тем момент отнюдь не был неблагоприятен для борьбы. Во Франции предстояли выборы; кому бы они ни дали большинство, монархистам или красным, они, во всяком случае, ослабили бы центр Учредительного собрания, усилили бы крайние партии и привели бы к разрешению обострившейся парламентской борьбы путем народного движения; одним словом, выборы должны были привести к «journee» {«решающему дню». Ред.}. В Италии сражались под стенами Рима, и Римская республика успешно оборонялась против французской интервенционной армии. В Венгрии мадьяры неудержимо рвались вперед; императорские войска были прогнаны за Ваг и Лейту; в Вене, где ежедневно готовились услышать грохот пушек, каждое мгновение ожидалась венгерская революционная армия; в Галиции ждали прибытия Дембинского с польско-мадьярской армией, и русская интервенция, казалось, не только не представляла опасности для мадьяр, а, наоборот, должна была превратить венгерскую борьбу в европейскую. Наконец, в Германии царило сильнейшее возбуждение; наступление контрреволюции, возрастающая наглость военщины, бюрократии и дворянства, постоянно повторяющиеся предательства со стороны старых либералов в министерствах, быстро следующие одно за другим вероломства государей{17}, — все это бросало в объятия партии движения целые группы прежних приверженцев порядка.
При таких обстоятельствах возгорелась борьба, которую мы и опишем в нижеследующих очерках.