В первый момент после начала борьбы крупная буржуазия была поражена, как громом. Ее испуганному воображению рисовались поджоги, убийства, грабежи и невесть какие ужасы. Создание Комитета безопасности, большинство которого составляли городские советники, адвокаты, обер-прокуроры, солидные люди, неожиданно дало ей гарантию жизни и собственности и потому преисполнило ее более чем фанатическим восторгом. Те же крупные купцы, владельцы красилен, фабриканты, которые раньше кричали, что гг. Карл Геккер, Риотте, Хёхстер и т. д. — кровожадные террористы, теперь толпами устремились в ратушу, с лихорадочным жаром бросились обнимать этих мнимых кровопийц и выложили на стол Комитета безопасности не одну тысячу талеров. Само собой разумеется, что когда движение было подавлено, эти же восторженные почитатели и сторонники Комитета безопасности стали распространять самую нелепую и пошлую ложь не только о самом движении, но и о Комитете безопасности и об его членах и с но меньшим жаром благодарили пруссаков за избавление от терроризма, которого никогда и не было. Невинных бюргеров-конституционалистов, как гг. Геккер, Хёхстер и обер-прокурор Хейнцман, снова стали изображать террористами и людоедами, у которых прямо на лбу написано их родство с Робеспьером и Дантоном. Мы, со своей стороны, считаем своим долгом полностью снять это обвинение с вышеназванных благонамеренных мужей. Вообще большая часть крупной буржуазии, с чадами и домочадцами, постаралась возможно скорее перебраться в Дюссельдорф, под защиту осадного положения, и только меньшая, более смелая часть осталась, чтобы защищать свою собственность при всех обстоятельствах. Обер-бургомистр скрывался во время восстания в перевернутой коляске, покрытой навозом. Пролетариат, единый в момент борьбы, раскололся, как только обнаружились колебания в Комитете безопасности и среди мелкой буржуазии. Ремесленники, настоящие фабричные рабочие, часть ткачей шелка решительно поддерживали движение, но именно они, составлявшие ядро пролетариата, не имели почти никакого оружия. Красильщики, здоровенные, хорошо оплачиваемые, мало развитые и потому реакционно настроенные, — как все те категории рабочих, занятие которых требует больше физической силы, чем уменья, — уже с первых дней стали проявлять полнейшее равнодушие. Они были единственными из всех промышленных рабочих, которые продолжали безмятежно работать во время баррикадных боев. Наконец, люмпен-пролетариат, как и повсюду, обнаружил на второй же день движения свою продажность; с утра он требовал от Комитета безопасности оружие и жалованье, после обеда продавался крупной буржуазии, чтобы защищать ее дома, а к вечеру — разрушал баррикады. В целом, люмпен-пролетарии стояли на стороне буржуазии, которая платила им больше всех и на деньги которой они весело проводили время вплоть до конца движения.
Нерадивость и трусость Комитета безопасности, разногласия в военной комиссии, в которой партия бездействия первоначально имела большинство, с самого начала препятствовали всякому решительному выступлению. Уже на второй день началась реакция. Сразу же обнаружилось, что в Эльберфельде можно было рассчитывать на успех только выступая под флагом имперской конституции, только в согласии о мелкой буржуазией. Но, с одной стороны, именно здесь пролетариат лишь совсем недавно вырвался из трясины пьянства и пиетизма, и поэтому даже самые ничтожные представления об условиях его освобождения не успели еще проникнуть в рабочие массы; с другой стороны, он питал слишком большую инстинктивную ненависть к буржуазии, был слишком равнодушен к буржуазному требованию имперской конституции, чтобы с энтузиазмом отстаивать такого рода трехцветные лозунги. В результате партия решительных действий, единственная партия, которая серьезно относилась к делу обороны, попала в ложное положение. Она заявила, что стоит за имперскую конституцию. Но мелкая буржуазия ей не доверяла, всячески поносила ее перед народом, препятствовала проведению всех ее мероприятий по вооружению и укреплению города. Всякий приказ, который действительно мог содействовать укреплению обороноспособности города, немедленно отменялся первым попавшимся членом Комитета безопасности. Каждый филистер, перед дверью которого сооружалась баррикада, немедленно бежал в ратушу и раздобывал контрприказ. Денежные средства для оплаты рабочих, находящихся на баррикадах, — а они требовали только самого необходимого, чтобы не умереть с голоду, — удавалось вырвать у Комитета безопасности только с трудом и в самых ничтожных размерах. Жалованье и продовольствие для бойцов отпускали нерегулярно и часто в недостаточных размерах. В продолжение пяти-шести дней не удавалось провести ни смотра, ни сбора находившихся под ружьем, так что никто не знал, на какое количество бойцов можно рассчитывать в случае необходимости. Только на пятый день была сделана попытка подразделить бойцов, попытка, не увенчавшаяся успехом и основанная на полном неведении относительно имеющихся боевых сил. Каждый член Комитета безопасности действовал на собственный страх и риск. Издавались приказы, которые находились в самом резком противоречии друг с другом и почти все сходились только в том, что увеличивали беспечность и неразбериху и. делали невозможным какой-либо энергичный шаг. Все это окончательно отбило у пролетариата интерес к движению и в течение нескольких дней крупная буржуазия и мелкая буржуазия достигли своей цели — насколько возможно вызвать апатию у рабочих.