Надо было, далее, централизовать силы восстания, предоставить в его распоряжение нужные денежные средства, заинтересовать в восстании огромное большинство населения, занимающееся сельским хозяйством, посредством немедленной отмены всех феодальных повинностей. Установление общего централизованного управления для военных дел и финансов, с правом выпуска бумажных денег{19}, прежде всего для Бадена и Баденские палаты уже раньше утвердили выпуск бумажных денег на сумму в два миллиона, из которых ни один крейцер еще не был израсходован.
Пфальца, отмена всех феодальных повинностей в Бадене и во всех занимаемых повстанческой армией округах — всего этого было бы достаточно для того, чтобы придать восстанию гораздо более энергичный характер.
Но все это надо было сделать в первый же момент, с быстротой, которая одна только могла бы обеспечить успех. Через неделю после образования Баденского комитета было уже поздно. Рейнское восстание было уже подавлено, Вюртемберг и Гессен не поднялись на борьбу; первоначально благоприятно настроенные воинский части стали ненадежными и в конце концов опять всецело подчинились влиянию своих реакционных офицеров. Восстание потеряло свой общегерманский характер, оно превратилось в чисто баденское или баденско-пфальцское местное восстание.
Как я узнал по окончании борьбы, бывший баденский младший лейтенант Ф. Зигель, который во время восстания в качестве «полковника» и позднее в качестве «главнокомандующего» заслужил себе более или менее двусмысленный карликовый лавровый венок, с самого начала предложил Баденскому комитету план перехода в наступление. Достоинство этого плана в том, что он содержал верную мысль о необходимости при всех условиях вести наступательные действия; по в остальном это был самый авантюристский план, который только мог быть предложен. Зигель хотел двинуться с одним баденским отрядом сперва в Гогенцоллерн и провозгласить там Гогенцоллернскую республику, затем занять Штутгарт и оттуда, подняв восстание в Вюртемберге, двинуться на Нюрнберг и разбить большой лагерь в сердце охваченной восстанием Франконии. Как видим, этот план совершенно упускал из виду моральное значение Франкфурта, овладение которым только и могло придать восстанию общегерманский характер, а также стратегическую важность линии Майна. Как видим, этот план предполагал наличие совсем иных боевых сил, чем те, какими можно было в действительности располагать; он бил мимо цели и в конечном счете — после похода, вполне достойного Дон-Кихота или Шилля, — привел бы к тому, что самая сильная из южногерманских армий и единственная решительно враждебная восстанию, а именно баварская армия, немедленно выступила бы против восставших, еще прежде чем они могли получить подкрепление в результате перехода на их сторону гессенских и нассауских войск.
Новое правительство вообще не соглашалось ни на какое наступление под предлогом, что почти все солдаты разошлись по домам. Не говоря уж о том, что так обстояло только в немногих отдельных воинских частях, в особенности в лейб-полку, но даже те солдаты, которые успели разойтись, уже через три дня почти все снова оказались в своих частях.
Впрочем, правительство имело совсем другие основания противиться всякому наступлению.
Во главе всего баденского движения за имперскую конституцию стоял господин Брентано; в этом адвокате несколько мелочное честолюбие, неизменно свойственное народному деятелю мелкого германского государства, и мнимая твердость убеждений, которая в Южной Германии является вообще первым условием всякой популярности, сочетались с некоторым дипломатическим лукавством, достаточным для того, чтобы вполне подчинить ему всех окружающих, за исключением, пожалуй, одного-единственного человека. Г-н Брентано, — теперь это стало тривиальным, но это так, — г-н Брентано и его партия, самая сильная в Бадене, добивались в оффенбургском собрании всего лишь изменения политики великого герцога, изменения, которое стало бы возможным только при министерстве Брентано. Ответ великого герцога и всеобщее возбуждение вызвали в Раштатте восстание среди войск — против воли и намерения Брентано. В тот момент, когда г-н Брентано был поставлен во главе Баденского комитета, движение уже опередило его, и он уже должен был его как-то сдерживать. Тут произошли события в Карлсруэ; великий герцог бежал, и те же обстоятельства, которые поставили г-на Брентано во главе управления и дали ему, так сказать, диктаторскую власть, расстроили все его планы и заставили его применить свою власть против того самого движения, которое доставило ему эту власть. В то время как народ ликовал по случаю бегства великого герцога, г-н Брентано и верный ему Б аденский комитет сидели, как на горячих угольях.