Прежде чем перейти к непосредственному описанию военных действий, я должен еще кратко остановиться на происшествии, о котором писали в ряде газет: о моем кратковременном аресте в Кирхгеймболандене. За несколько дней до прихода пруссаков я сопровождал моего друга Молля, при выполнении взятой им на себя миссии, до границы Пфальца, до Кирхгеймболандена. Здесь стояла часть рейнско-гессенского отряда, где у нас были знакомые. Вечером мы сидели в гостинице с ними и с другими волонтерами из этого отряда. Среди волонтеров было несколько тех серьезных, полных воодушевления «людей дела», о которых многократно уже говорилось и которые не видели никаких трудностей в том, чтобы имея мало оружия, но много воодушевления, разбить любую армию мира. Это были люди, которым по части военного дела до этого в лучшем случае приходилось наблюдать развод караулов, которые вообще никогда не задумывались о материальных средствах для достижения какой-либо цела и которые поэтому в большинстве своем, как я впоследствии многократно имел случай убедиться, переживали при первом же сражении такое сокрушительное разочарование, что весьма поспешно обращались в бегство. Одного ив этих героев я спросил, действительно ли он считает возможным разбить пруссаков при помощи находящихся в Пфальце тридцати тысяч сабель и трех с половиной тысяч ружей, в числе которых много заржавленных карабинов; я уже собирался позабавиться священным негодованием оскорбленного в своем благороднейшем воодушевлении человека дела, как вдруг вошла стража и объявила, что я арестован. В этот самый момент я увидел, что сзади на меня собираются наброситься с яростным видом два человека. Один из них представился как гражданский комиссар Мюллер, другой был г-н Грейнер, единственный член правительства, с которым я не познакомился поближе из-за его частых отлучек из Кайзерслаутерна (этот господин втихомолку превращал свое имущество в движимость), а также из-за того, что он подозрительно походил на нытика. Тут поднялся один мой старый знакомый, капитан рейнско-гессенского отряда, и заявил, что в случае моего ареста он и значительное число лучших людей отряда немедленно покинут его ряды. Молль и другие хотели силой защитить меня. Присутствующие разделились на две партии. Сцена грозила стать интересной; я заявил, что, конечно, охотно позволю себя арестовать: пусть все, наконец, увидят, что собой представляет пфальцское движение. Я ушел в сопровождении стражи.
На следующее утро после комического допроса, которому подверг меня г-н Циц, я был передан гражданскому комиссару, а тот, в свою очередь, передал меня жандарму. Жандарм, которому приказано было обращаться со мной, как со шпионом, надел мне наручники и повел пешком в Кайзерслаутерн; меня обвиняли в недостаточно уважительном отношении к восстанию пфальцского народа и в подстрекательстве против правительства, о котором я, кстати сказать, не упомянул ни слова. По дороге я добился того, что мне дали повозку. В Кайзерслаутерне, куда уже раньше меня успел приехать Молль, я нашел членов правительства, конечно, в большом смущении по поводу промаха бравого Грейнера и еще в большем смущении по поводу дурного обращения, которому я подвергся. Само собой разумеется, что я устроил этим господам надлежащую сцену в присутствии жандарма. Так как от г-на Грейнера еще не было получено отчета, то предложили меня освободить под честное слово. Я отказался дать честное слово и отправился в окружную тюрьму, — без конвоя, как было решено по предложению Д'Эстера. Д'Эстер заявил, что он не может оставаться в правительстве после такого обращения с его товарищем по партии. Чирнер, который только что приехал, также выступил очень решительно. В тот же вечер событие стало известно по всему городу, и все приверженцы решительного направления немедленно стали на мою сторону. Кроме того, пришло известие, что событие вызвало волнение в рейнско-гессенском отряде и большая часть его хочет разойтись по домам. Этого было более чем достаточно для того, чтобы доказать членам временного правительства, с которыми я ежедневно встречался, необходимость дать мне удовлетворение. После того как я самым приятным образом провел 24 часа в тюрьме, ко мне пришли Д'Эстер и Шмитт; Шмитт заявил мне, что я подлежу освобождению без всяких условий и что правительство надеется, что я и в дальнейшем не откажусь принимать участие в движении. Он сообщил кроме того, что издан приказ, воспрещающий отныне доставлять политических заключенных в оковах, и что продолжается следствие о виновниках этого недостойного обращения, а равно об аресте и его причине. После того как правительство, которому г-н Грейнер все еще не прислал никакого отчета, дало мне таким образом всяческое, возможное для него в данный момент, удовлетворение, обе стороны отбросили официальный тон и вместе распили в «Доннерсберге» несколько кружек вина. На следующее утро Чирнер отправился в рейнско-гессенский отряд, чтобы успокоить его, и я дал ему с собой записку в несколько строк. Г-н Грейнер по возвращении в Кайзерслаутерн так ужасно походил на нытика, что получил от своих коллег двойную головомойку.