Постепенно познакомились. Поняла, кто тут кто. Мой лысый мягкий сосед, мне он представился: «Вольдемар… Вольдемар Захарович!» — заведующий какой-то огромной базой. «У меня — все!» — внушительно. И даже с подмигом. «Все!» — метнул носом на стол. Тощий Александр Иванович — Виктор Павлович звал его по-дружески то Саня, то Сано — директор ресторана «Ялта». Нюра-Фрося — его официантки, полковник — какой-то продовольственный начальник, очень большой, какой — не помню.
Перед самым Новым годом, минут за десять, он мигнул Виктору Павловичу, подшлепнул Нюру — знай наших, погоди, — потом оба, полковник и Виктор Павлович, пошли на кухню и тотчас вернулись — в руках серебряные ведерки со снегом, в снегу головки-горлышки. «Шампанское!» Полковник помахивал свободной рукой, с удальством, как бы мчал на тройке. Э-эх, ре-бята-а!
«Ур-ра-а!» — закричали девки. «Ур-ра-а-а!» — ненатурально
подхватила Валя, так что я вздрогнула за нее от стыда. «Время! Время!!» — кричал мой сосед, Вольдемар, Вольдемар Захарович!
Виктор Павлович, вздев бровь, солидно, с салфеткой, откручивал проволоку. Полковник действовал нахрапистей.
«Бац!» — грохнула его бутылка. Пробка хлестнула в потолок, запрыгала на столе. Девки опять взвизгнули.
Виктор Павлович открыл с солидным артистическим хлопком. Повел лишь сановной бровью, разливая в подставленные фужеры шипучее вино. Полковник лил через край, на скатерть. Но тут закуковала, выскочив из резного домика, деревянная кукушка. И вот я в первый раз в жизни пью ледяное, колющее в горле, в носу шампанское. За новый, СОРОК ПЯТЫЙ! Пью. А горькая мысль, что должна я, несомненно, должна расплатиться и за это шампанское, и за это неправедное торжество, — стучит у меня в голове. Пью шампанское в 1945-м! Может быть, с непривычки от выпитого вина мне стало немного легче, спокойнее, но все равно не перестала себя чувствовать белой вороной в этой квартире Аладдина, в этой компании, в своей форме, в ремне с портупеей, в чужих, мягко опушенных туфлях и даже в дареных, Валиного размера чулках, которые мне велики, сползают, и я как можно незаметнее пытаюсь их подтягивать через юбку. Давит горло тесный, жесткий пластмассовый подворотничок, давит жесткий новый ремень, ем, пью, и еда не лезет в горло. Не то, как бывало там, в землянках, под самолетный гул, под дальний грохот. Да разве такая была еда? Какая-нибудь каша, сало, праздник — если тушенка. А вот праздник настоящий, и я на нем лишняя: кукла, дура, дрянь..
Лысый Вольдемар, видимо, четко решил — я для него. Так и положено по сценарию. Вот зачем я здесь… Ухаживает, льет вино, прислоняется. Будто невзначай кладет руку мне на бедро. Противная широкая лапа, пальцы-сардельки.
Смотрю на него строго. Убирает. Решил, видимо, — еще не время.
Полковник и Виктор Павлович попеременно провозглашают тосты. Как водится, за женщин. «За наших прекрасных девушек! За наших милых подруг!» — торжественно говорит Виктор Павлович. Он раскраснелся, глаза так и гладят Валю, и меня, и Фросю, только на рыжую-гнедую не слишком косит, а видно, и она по душе. Сказать правду, коль не брать себя в расчет, женщины за столом высший сорт, все молодые, на двадцать, на тридцать моложе кавалеров. А описывала, описывала — не знаю, кто лучше. Все разные и даже, как нарочно, четырех типов: брюнетка Валя, рыжая Нюра, шатенка Фрося и я, коли уж так — блондинка, ближе к блондинке.
— А вы мне, Лида, очень нравитесь, — шепчет Вольдемар. (Господи, Воль-де-мар!) — О-чень! Я беленьких обожаю… А вы такая… пышечка, курносенькая… За такую девушку — душу не жалко.
«Вот, — думаю, — щедрый… Ух, какой липкий. И еще Вольдемар! Каль-мар».
Встает полковник, он красен от выпитого, грозен, поднятая рука — не рука, а какая-то как бы десница.