— Может, и больше звездочек надо было… Да уж больно строптива, — улыбнулся во все свои желтые зубы. Желтые глаза глядели в упор.
«Как у волка», — подумала я про эту улыбку с острыми клыками.
— Получай, примеривай, товарищ младший лейтенант. — И смотрел все с этой пугающей меня улыбкой.
Старалась улыбнуться и не могла, так неприятен был этот человек, но кое-как пересилила себя, улыбнулась.
— А это вот — личное офицерское оружие. — Он протянул мне откуда-то со стула кобуру с пистолетом. Кобура была новенькая, блестевшая добротной кожей.
— «Вальтер». Трофейный. Дарю. Это уж от себя. Цветов бы надо… Да где их возьмешь… Да цветы что… Завянут… А эта штука полезная, пригодится в бою.
— Благодарю.
— Ну, носи, не теряй. А теперь садись, Одинцова. Давай выпьем. Звание обмыть надо. Положено.
Села. Все пыталась улыбаться, хотя где-то в душе, может, действительно была рада по-детски. Я — офицер. Ну, пусть самый маленький, пусть первый или, наоборот, последний, а все-таки офицер. Называть командиров офицерами стали два года назад, но слово все еще было новинкой. Его ценили. Но поначалу хмыкали, таращились: «Ваше благородие… Господин… Хм. Офицер!»
На столе у подполковника была водка, немецкий ром, коньяк, какое-то вино с красивыми наклейками.
— Что будешь пить?
— Лучше бы ничего, — вздохнула я. — Но… раз уж положено… Что послабее…
Налил мне полный стакан темного густого вина. Себе — стакан водки.
— Ну, строптивая, давай… По-фронтовому, а? За твою звезду! — сказал со значением.
Водку он пил, запрокинув голову, как воду, выпил, сморщился, тряся головой, полуприкрыв веки, хватнул каких-то консервов на хлеб. Закусил. Ел и глядел на меня теми же хищными глазами.
Я только пригубила, вино было вкусное, терпко-сладкое, хорошо пахло.
— Ну-у! Так нельзя, младший лейтенант… Одинцова… Лидия ведь? Лида?! Нельзя так… — сказал Полещук, укоряя взглядом. — За звезду пьют до дна.
И я выпила до дна. Не устояла. Впервые в жизни я выпила так много, сразу целый стакан; узкий высокий немецкий стакан, наверное, был больше нашего.
— Вот это — дело! — похвалил подполковник. — Закуси. Рыба вот… Какие-то еще омары-кармары… Ничего на вкус. Крабы вроде. Те вкуснее, правда..
И вдруг вместе с распускающей душу теплотой я почувствовала блаженное расслабление во всем моем сжато-напряженном теле, в руках, ногах, груди, даже словно бы в губах, которые до этого улыбались принужденно-напряженно, а теперь сами потянулись в улыбку. Мне стало вдруг хорошо и легко — самая подлая стадия опьянения, не лучшая часть. Человек с полосатыми погодами, с зелеными звездами на них, узколицый и ушастый, уже не казался мне таким противным, холодно-чужим.
Все-таки он командир полка, наш комбат, которого я знаю давно, с которым провоевала два года. К тому же он храбрый, уж тут ничего не скажешь, храбрее офицеров я, пожалуй, не видела. В бой поднимался, трусов не жаловал. Раненый из боя не уходил и даже меня не звал, говорили, перевязывался сам. На кителе подполковника два ордена Красной Звезды, медали… Нет, с теми, у Виктора Павловича, не сравнишь..
— Ну, теперь давай-ка за мою! — уловил мой взгляд. — Я ведь тоже недавно звезду получил, — предложил он, наливая и мне, и себе.
Затрещал телефон в коридоре. Послышалось: «Товарищ подполковник! Извините! Первый на проводе!»
Досадливо махнув, Полещук поднялся, вышел. Слышала, как он там что-то кричал, доказывал, даже ругался. Потом его не стало слышно из-за грохота канонады. Справа гудели, пролетая, наши тяжелые бомбардировщики, и было даже чудно сидеть вот так, за столом, с горящими свечами в шандалах, в комнате, убранной коврами и ружьями, — это я заметила как-то лишь сейчас, видимо, все мое внимание сосредоточивалось на этом неприятном мне человеке, — на стенах были еще рога оленей, маленькие рожки косуль, кабанья голова, глядевшая на меня со стеклянным остановившимся вниманием. Если бы не дрожали полувыбитые стекла, не ходили сквозняки, вытягивая пламя свечей, не гул и грохот вдали — ничто не напоминало бы в этой комнате о войне, жестокой войне, все еще идущей кругом. Кабанья голова не сводила с меня стеклянных глаз.
А я охмелела. Опьянела так, что, когда, страшась этого непонятного мне состояния, попыталась встать, ноги едва слушались, были как чужие, и я плюхнулась на стул. Первая мысль: «Все-таки надо уйти, уйти немедленно! Пусть держась за стены, как-нибудь. Но разве можно уйти без позволения от командира полка? Из-за стола?» Мысли эти настороженно плавали в моем пьяном сознании, то всплывая на тревожащую поверхность, то погружаясь в мутную глубину, где, на самом дне, было малознакомое мне приятное ощущение собственной значительности. Вот я — офицер медицинской службы, со мной по-дружески, даже как бы заискивая, пьет командир полка, тот, кого, даже когда он был комбатом, как огня боялись ротные и взводные, с которым почтителен сам командир дивизии полковник Трефилов, — это я видела, правда, всего один раз, — дивизионное начальство куда как высоко, даже на фронте…