— Место дайте..
Продолжает жевать.
Мне уж теперь не до вежливости.
— Убери-ка узел, — говорю. — Посидеть дай!
— Посядеть… — по-вятски, нехотя снимает узел на пол. Глаз, покривленный щекой, косит: «Ишь, нагуляла!»
Теперь мне под такими взглядами жить.
Сажусь — как валюсь. Нет сил. Сесть мне сейчас главное. Грудь ноет от молока. Надо кормить. Как? Кругом народ, мужики, парни, солдаты. Дите потихоньку уже покрикивает. А… Расстегиваю шинель, гимнастерку, больничная рубаха смокла. А-а… Чувствую, как на грудь мухами липнут взгляды. Отворачиваюсь сколько могу. Кормлю.
На вокзале просидела до вечера. Ничего-ничегошеньки не могла придумать. Перебирала в памяти разные казенные присутствия. Куда пойти? В военкомат? В милицию? В горсовет? Вот так вот, скажут, и воевала. Может, не скажут, но посмотрят, подумают уж точно. А мне это одно и то же. Ну, посетуют, ну, может быть, как-нибудь устроят.
Вот это сейчас я пишу, и все-все видится по-другому, не безнадежно, не так, как тогда. Иной возраст, иная жизнь, иное отношение к людям и к воевавшим, да и пройдены будто все круги жизни — ничто не страшно. А тогда… Тогда долило, ломило отчаяние. Куда деться? Как быть?
И чем гуще, плотнее синело за вокзальными окнами, безнадежнее-холоднее смеркалось в душе. Где ты, родилка? Не туда ли уж брести, сунуться, просить… Там у меня была кровать в углу, у окна, какая-никакая еда и забота, а здесь, на вокзале, с ребенком на коленях, я чувствовала — уже дошла до края пропасти, уже заглянула в нее. Кружится голова, ссохлось во рту, дурнотит от махорочного чада, испарений тел и мешков, застойной вони и равнодушных голосов. Вспоминаю как сквозь сон: не ела, не пила весь день. Хоть бы кусок хлеба, кружку воды из вокзального бачка. Боялась идти к нему — потеряю место. Из госпиталя в госпиталь и дальше в родильный меня перевозили без всего. Где-то остался вещевой мешок, котелок, кружка, немецкая трофейная фляжка, обшитая серым сукном, белье — все немудреное достояние, фронтовое имущество. На фронте я и сейчас нашла бы кров и ночлег! Как просто было там, как сложно несказанно — здесь, в тылу..
К ночи вокзал затихает: кто-то уехал, кто ушел, рассосался, растекся бродячий народ, и одни бездомные вроде меня устраиваются на ночлег. Ушла наконец баба с узлами, чемоданами, весь день косившаяся, как разозленная собака. За бабой пришел такой же, как она, мужик-глиняшка. Освободилась лавка. И я решила спать тут. Иного выхода не находилось. Перепеленала сына, кое-как примостилась рядом. Шапку под щеку. Укрылась шинелью. Шапка пахнет какой-то дрянью. Обобрали добрые люди на пересылках. Ну, что ж..
Забылась. Проснулась. Кто трясет за плечо? Вскинулась, села… Ничего не могу понять. Острая мысль стрелой до пяток: «Сын? Где сын?!» И сразу облегчение — вот он. А передо мной милиция. Две женщины в синем и какой-то мужчина в черной шинели:
— Документы… Куда едете?
Молча лезу в карман гимнастерки. Там справка из роддома. Военный билет остался в госпитале. Справку смотрит тупого вида деваха. Лицо надутое. Читает, шевелит губами. Вторая женщина, лейтенант, странно таращится на меня.
— Лида? Лидка?? — вдруг говорит-вскрикивает она. — Одинцова?!
— Я… А? Господи! Ты? Зина?!
Передо мной Лобаева в милицейской форме. Лобаева… Вот судьба. Хотела искать милицию, а милиция сама меня нашла.
— Лидка-а? Му-ра! Да ты как здесь? Да идите вы… Идите дальше… Не ваше дело. Подруга моя. Ну? По фронту… Идите, проверяйте..
— А ну-ка! — Лобаева согнала какую-то девку, села со мной.
— Лидка? Не верю глазам. Ты?? С лялькой? Ну, я тебе ведь говорила. Обра-зо-ва-ли. Да что там… вой-на-а. Едешь-то куда?
Пришлось объяснить.
— Му-роч-ка-о… — тянула Лобаева. — Вот это ты хлеб-нула. По самую, по… Ну-у. А? Чо мне с тобой делать теперь? А? Давай тогда счас ко мне… Устроимся. Как-нибудь. Что я, падла, подругу брошу? Мы же фронтовые… Я, Лидка, тоже живу не в цвет. В бараке, комнатешка. Ну, обещают, конечно. Со временем. Из-за этого и пошла из медицины в легавку. Чо? Хо-хо-хо. Да это мы сами, меж собой. И шпана нас так. Смешно, правда… Ой, подруга, но все лучше, чем в госпитале. Мужики надоели. Нанюхалась — во! Ранили меня тоже, вроде тебя. Девчонку родила. А чо делать? Ну, в интернате. На воскресенье приношу. И твоего устроим. Кто? Сын? Ну-у, Лидка, родная. Лидуха, подруга. Ну, погоди… Я счас. Отпроситься надо. Служба, — состроила блатную рожу, скривила яркие губы. — Счас, Мура, счас… Жди..