— «Стоит ли? Зачем? Прошло столько лет… По-моему, не надо». — «Надо! — жестко ответил он, морщась, приглаживая светловатые волосы, среди которых я вдруг заметила седину (а он, наверное, моложе меня!). — На чем Земля стоит? На справедливости». — «Если б так..» — «Вы, я вижу, сильно разочарованы, обижены?» — «Хотите правды? Да. Вот после встреч с такими людьми, как ваш капитан из кадров..» — «Ну, он капитан долго. Вы и его попробуйте понять… В людях наша судьба. И люди лучше, чем вы или мы с вами думаем». — «Воспитываете? — чуть не брякнула я. — Прописи читаете?» Вслух сказала: «На передовой было все проще, яснее: гад — гад, человек — человек!» Майор усмехнулся: «И кого же было больше? Гадов или?..» Замялась. «То-то!» — «Иногда и одного хватает, чтоб думать обо всех». — «Капля дегтя? А все-таки жизнь — не деготь». — «И не мед». — «Плохо, если б она одним медом была». — «Хоть бы попробовать..» Он усмехнулся: «Упрямая вы, Лидия Петровна. А ведь каждому своя ноша тяжелой кажется. Я вот вам свою жизнь не рассказывал. А если б — тоже нашлось что. У меня, например, мать и отец в первый год войны погибли в Белоруссии. А так, наверное, смотрите, думаете: майор, на теплом месте, работа непыльная. Работы нашей вы даже не представляете. Иногда по неделям дома не бываю. И горя всякого видел — полно». «Горе везде, как ветер в соснах», — вспомнила какую-то восточную пословицу, но промолчала. Вздохнула. Смотрела на него. «Работать кем будете?»— «Попытаюсь восстановить прежнюю профессию. Сестрой». — «Любите ее?»
— «Нет». — «Вот так штука?! Зачем тогда..» — «Есть еще такое понятие — долг, и кроме того, у меня нет другой профессии, если не считать уборщицу».
— «Сложный вы человек», — улыбаясь, сказал он. «Спасибо. Я-то всю жизнь думала — простой, простейший даже». На том расстались.
Мы пошли занимать квартиру в ясное синее мартовское утро. В дали главного проспекта стоял еще зимний туман, а солнце было уже высоко, на пригреве таяло, и я с двумя узлами, боясь поскользнуться, осторожно обходила первые лужи, сын тащил узел и связку книг. Обратила внимание, что люди, прохожие и встречные, были как-то особенно возбуждены, переполошены, толпились на углах, что-то обсуждали,
— Случилось что-то? — спросила своего молчаливого сына.
— А что?
— Да видишь, суета какая-то…
И тут долетело повторяемое в толпе на углу: «Сталин… Сталин… Сталин».
— Что Сталин? — спросила напрямик растрепанную красную бабу. Глядя на меня как на врага, она крикнула:
— Ты чо? Откуда? С луны слетела? Не слыхала? Сталин умирает!
Правая рука разжалась. Узел шлепнулся в натоптанную грязь.
— Вот так… — смягчилась баба. — Чо теперь делать-то будем? — стерла натуральную слезу, шмыгнула. — Сообщенье было. Все уж теперь, поди-ка.
И — не верилось. Не будет Сталина? Сталин был всегда, сколько я знала себя. Был и казался чем-то донельзя постоянным, неизменным. Верным, как жизнь, ясным, как правда. Он не старился и в портретах, в газетах. Правда, сейчас были и парадные фотографии его с седыми усами. Но я помнила его не таким, а словно бы именно настоящим. Сталин на трибуне съезда. Сталин с ударницами. Сталин с Чкаловым. Сталин и Ворошилов. Сталин в каждом большом парке, в скверах, на площадях. На почтамте огромный монумент под гранит. Сталин в каждой приемной. А еще могучие паровозы «ИС», «За Сталина!» — на башнях танков и самые танки «ИС» в конце войны. «Сталин сказал». Приказ Верховного Главнокомандующего. «Полководец всех времен и народов». «Гениальный зодчий». «Сталин — это Ленин сегодня». «С именем Ленина, под водительством Сталина по ленинскому пути!» — все мелькало в глазах, в голове, теснилось в сознании. Слова и образ, газетные строки и фигура в шинели, с полувоенной фуражкой. Даже и фуражки назывались «сталинками». Их носили Киров, Орджоникидзе, а подражал весь народ. Сталинские усы! Трубка. Улыбка. Погоны маршала, хоть был он в каком-то немыслимом, как бы раззолоченном, сверкающем золотом звании — генералиссимус.
Узел в грязи, подмокающий от мартовского солнца. Плачущая баба. Озабоченный народ. Все в тревоге. И кричат, полошатся галки на оперном театре. Слезят, не поймешь, плачут или смеются, ледышки-сосульки на свесах крыш. Кончилось что-то? Или началось? Ничего не понять. Только солнце светит обычно. Ему, солнцу, все трын-трава. Оно греет всех, оно видело все. До него не дотянешься. А дотянешься — сгоришь. Кончилось что-то? Или началось? Начинается? Со стороны вижу: скорбно, растерянно стоит женщина в синем весеннем пальто, светлые волосы из-под клетчатого, в малиновую клетку платка-шарфа, новые резиновые ботинки с раструбом, озадаченные глаза. Это — я, и уж не девочка, не девушка — молодая женщина. Кончилось или началось. Узел в грязи. Кричат галки над оперным. Не будет Сталина? Не будет надежды на крайнюю, самую крайнюю справедливость… «Вот возьму и напишу. Ему. Самому!» Не написала бы, конечно. Куда. Нет Сталина? И тонкогубый упрямый мальчик с бледным, вытянутым лицом не-детски сурово смотрит.