Я была в состоянии, близком к прострации, когда замаячил зеленый светлячок такси и что-то вытолкнуло меня к дороге, заставило поднять руку. Расхлябанная, горбатая «Победа» затормозила с противным визгом и хрипом. Я никогда не ездила в такси. С моими деньгами только в них и ездить! Я даже боялась такси. И когда вечером, бывало, они сами останавливались, а шофера, щедро улыбаясь, предлагали подвезти, отшучивалась и отмахивалась, возможно, и со злостью. Но сейчас я села, даже словно повалилась на сиденье рядом с водителем. Мне было как будто все равно куда ехать, лишь бы прочь из этого мрака, ветра и озноба, ходившего по телу долгими волнами. Одна только мысль и перебивала дурноту: «Хватит ли у меня денег? Сколько стоит это такси?» Я ведь не знала, что в них есть счетчик. Решила: немного погодя спрошу, если денег не хватит — выйду.
— Подпила, что ли? А? Ты, девочка? Куда везти-то? — услышала наконец голос таксиста.
В тепле машины, освобождаясь от озноба, отдыхая от охватившего душу ужаса, невидящим взглядом глядела на лицо таксиста.
— Пьяная, — сказала, приходя в себя. — До Восточной везти… Сколько туда?
— Хм. Сколько накрутит… Ты что? На тачке не ездила? Или без денег? Без копейки не вожу. Десятка, полторы..
«Пятнадцать рублей!» — ужаснулась, но промолчала. В машине было тепло, уютно. Стучал счетчик или часы. Мягко качало. «Победа» мчалась по безлюдным улицам, с шелестом раздвигая тьму. Отходили мои заледенелые ноги, колени, сошла дрожь, и я уже осмысленнее поглядела на лицо спасителя. Простецки широкое, наверное, бывшего колхозного тракториста. Гаслый окурок зажат в углу рта, здоровенные руки на руле, привычно подкручивают руль. Руки грузчика, пахаря. Мужские руки.
— Видно, здорово ты поддала! — опять сказал таксист с каким-то намеком. — Долго гуляешь, курносая.
«Ух, ненавижу, когда меня так называют!» — совсем приходя в себя.
— Да кто я вам? Чего вы? — вдруг вскипела я.
— Ну-ну! Ишь ты! Строгая… Чего ты?
— И не «ты»!
— Ну, извини. Я попросту. Деревенский. А ты вроде и не пьяная? — взглянул пристальнее.
— И попросту надо вежливее! «Ты-ы»..
— Какая вы… Вы кто будете?
— Зачем вам? Вы же все уже определили.
— Ну, не серчайте… Я — попросту. Вижу теперь. С работы… должно… Не выпивши. А нам всяких возить приходится. Да и время такое. Какая уж работа? Счас только гулящие..
— А такая! Медсестра я. Из больницы. Со смены.
— О-о. И так поздно?
— Операция.
— А-а-а, — протянул он уже другим голосом. Выбросил потухлый окурок. Нащупал пачку.
— Закурить можно?
— Курите… Хотя я терпеть не могу табак.
— А… Ну, тогда я не стану… Ладно.
Он стал вдруг неуверенный, потерял свой беспечно-наглый тон. На время замолчал. Но краем глаза я видела, — он рассматривает меня, и рассматривает пристально. Взгляд прошелся по рукам, поискал обручальное кольцо, не нашел, оттеплел, порхнул по колену в распахнувшиеся полы пальто и, должно быть удовольствовавшись обзором, вернулся к дороге.
Я запахнула пальто. Молчала. Оттаивала. Все-таки он не представлялся мне противным, этот мой спаситель. Не окажись его, что бы со мной было? Даже не могу предположить.
Молчала.
— Так вот ездишь, ездишь… Мыкаешься, не спишь… А еще девушки такие строгие, неразговорчивые… Попадаются.
— Я не девушка.
— А кто вы?
— Ну, мать, вдова, — ляпнула, чтобы отделаться: отвяжись ты со своими разговорами. Как часто мужчины противны этой дурной, расхожей, прилипчиво-примитивной речью.
— О-о-о… По вам не скажешь! А сколько же лет, однако… Вам? А?
— Такое у женщин не спрашивают… Много… Или мало..
— Эт-то правда, что не спрашивают, а вы все равно как девчонка… Я думал — двадцать… Двадцать пять навряд… А?
Он ошибся почти на двенадцать лет. Я молчала. Обычный, наверное, дежурный у них, таксистов, разговор.
— Ну, звать-то вас как хоть? Не скажете? А? Эх… Зря… Я ведь от души..
Теперь поняла, что понравилась. И не как-нибудь, сильно понравилась.
Это знают и понимают все женщины, сразу, всегда. Понимают самые тугие умом. Здесь не нужен ум, здесь шестое, седьмое ли женское чувство.