«Тигр»! — сразу узнала я. «Тигр», которого не берет и противотанковая пушка! Его могут остановить только тяжелые снаряды! Все мелькнуло в голове, пока танки, за лесом на бугре, будто в раздумье, двинулись сюда, к бараку, к которому так же инстинктивно, спиной, как к единственной защите, пятились мы..
— Нина!! Валерия! Ольга! Девоч-ки!! — заорала я. — К оружию! Берите оружие! — Сталкиваясь, мы бросились в коридор барака, хватали кто что: автоматы, гранаты, винтовки. И когда выскочили — танки были уже близко, точнее, близко был один, тот огромный коробчатый, с ужасной длинной пушкой. Второй танк стоял в отдалении. Может быть, его успели подбить и он потерял ход. Из барака к нам выползло несколько раненых.
— Занять оборону! — хрипел совсем молоденький парнишка-лейтенант. Подбежала к брошенному пэтэ-эровцами ружью. Тяжелое. Кое-как подняла, поставила на сошки. Как оно заряжается? Где? Торопливо дернула подобие затвора. В казеннике ружья был только один патрон. И что это против бронированной махины! К тому — нет патронов! Танк приближался, он двигался медленно, может, что-то в нем было неисправно. И так же неторопливо поворачивалось его орудие. Танк не стрелял. Но вот он приостановился, и пушка полыхнула облаком длинного огня, снаряд с визгом ударил по крыше барака, пробил, и где-то дальше ударил взрыв.
— Спа-си-ите-е! — закричала женщина-фельдшер, бросилась к насыпи, за барак.
Я припала к прикладу тяжеленного ружья и никак не могла навести его на танк. Он терялся из прицела, словно прыгал, и я не решалась нажать на спуск. У меня один патрон. Один патрон! Наконец вроде поймала в прицел гусеницу и, зажмурясь, давнула спуск. Ружье ударило в лицо, в плечо, как поленом. Танк продолжал катиться. И тогда я схватилась за автомат, прекрасно понимая: что автомат против этой на глазах вырастающей стальной горы, которая ревела уже близко, надвигаясь неотвратимо! Очередью его пулемета резануло по тополям.
Рядом со мной внезапно оказалась Нина.
— Что ты? Что ты? — как зачарованная, не сводя глаз с танка, спрашивала я. — Что ты?
— Я его не пущу! — услышала я ее тонкий изменившийся голос. — Вот! — ткнула она меня, я увидела, что Нина подталкивает мне связку из двух противотанковых гранат. — Это тебе! Тебе!! — быстро бормотала она. — Скорей!
— Что ты?!
— Молчи! — крикнула она. — Если я его не… Тогда ты!
Позади хрипел раненый лейтенант:
— Чеку-у! Чеку… Вы-дер-ни!
Новым снарядом нас забросало землей. Ссекло вершину тополя. Жутко урча, танк был уже на расстоянии каких-то ста метров. Слепой, неостановимый, приближающийся. Слоновым хоботом качалась его пушка с широким круглым надульником. Танк не стрелял, поворачивая пушку назад. Танкисты поняли, что перед ними санчасть, решили, видимо, просто раздавить барак.
А впереди мелькала навстречу узкая зеленая спина в гимнастерке, тощая юбочка.
Я прижала тяжелые гранаты к себе, и мне стало легче, хотя душа тряслась за подругу.
— Нина! Нин-а, — повторяла я. Неужели танкисты не заметят? Не видят?! Загрохотал танковый пулемет.
И последнее, что увидела: зеленую струнку, метнувшуюся к гусеницам.
Взрыв бросил меня на землю. Что-то страшно лопнуло там. А когда я подняла голову — танк стоял с повернутой башней, из него, расширяясь, выбрасывало дым.
…Мы нашли Нину. Все, что осталось. Об этом я не могу писать. Не могу даже вспоминать без дрожи, без слез. Страшно видеть мертвых, изуродованных людей, страшно — лошадей, машины, но всего страшнее выглядят убитые дети и девушки. Под Орлом в наш полк прислали тридцать девять совсем молоденьких девочек-связисток. Все в линялом бэу, в огромных сапогах. Девчонки ползали в зоне боев, наводили проводную связь, и через месяц их осталось шестеро, остальные убиты, подорвались на минах, тяжело ранены, погибли под бомбами. Я вынесла из боя четырех этих девчонок, выносить их было не в пример легче, а запомнила только одну, у которой осколком был распорот живот. Она не стонала, но в больших зеленосерых глазах ее стекленело какое-то вселенское, нечеловеческое страдание. Она повторяла, глотая кровь, давясь ею, дергая головой и роняя на меня кровяные брызги и капли: «Как они теперь? Как… теперь!»
— Кто они? Родная моя! Кто они? — спрашивала я, пытаясь уложить девочку поудобнее, кусая губы от жалости. Она не отвечала, только держалась за свой расползающийся живот, который ничем уж было не собрать, повторяла: «Как же они… Теперь..»
Ее не успели даже принять санитары, и последние слова ее были: «Как же… Они..»