...проникнувшись толстовскими взглядами, отверг всякое искусство... — Возможно, речь идет о воззрениях Л. Толстого 1890-х гг. с его критическим отношением к искусству, как к «барской забаве», с призывом к «опрощению», к нравственно-религиозному самовоспитанию, отраженных в таких публицистических работах, как трактат «Что такое искусство?» (1897—1898) и др.
...уверовав в марксизм... — История революционной деятельности Ремизова изложена в книге «Иверень».
«Чехонинская» мелочь... — Речь идет о стилевой манере книжной графики художника Сергея Васильевича Чехонина (1878—1936). Его миниатюры и виньетки основаны на стилизации мотивов русского ампира. См. воспоминания Ю. Анненкова: «Графика Ремизова часто переходила в почерк <...> По странному совпадению, почерк Ремизова сливался почти вплотную с почерком художника Сергея Чехонина (бывшего, кстати, приятелем Ремизова)» (Анненков Ю. Дневник моих встреч. Т. 1. Л., 1991. С. 216).
С. 68. Крикса (обл.) — ребенок-плакса, крикуша.
С. 69. ...«бонжур ~ вуй»... (искаж. фр. — bonjour; oui) — добрый день, да.
«Китаец!» — В разных произведениях Ремизов многократно подчеркивал связь своей внешности, духовных устремлений и каллиграфии с Китаем. См. его письмо В. В. Перемиловскому от 26 июля 1927 г.: «Я совсем как китаец — так меня тут все и считают» (Рус. лит. 1990. № 2. С. 203). См. также в кн. «Учитель музыки» раздел «Китайский повар», главы «Буйволовы рога» (С. 47—53).
Китай-город — часть Москвы, расположенная между Кремлем и Китайгородской каменной стеной, построенной в 1534—1538 гг., ныне в основном снесенной. Китай-город был изначально главным торговым местом Москвы. Его центром являлся Гостиный двор или ряды (между Никольской и Варваркой). Для Ремизова с Китай-городом связаны многочисленные семейные воспоминания: в Третьяковском проезде Китай-городской стены находилась лавка его отца; на Никольской — Торговый банк Найденовых, куда он, приезжая в Москву, постоянно заходил к служившему там бухгалтером брату Виктору.
«...Китай синий, страшный...» говорит горничная Маша... ~ И не понимаю, отчего так смеется Маша, и опять, но тише: «Китай синий, страшный...» — «Непо́нятая» маленьким Алексеем ситуация имеет скрытый эротический подтекст. Возможно, в данном случае, Ремизов опирается на подобное «толкование сновидения» о Китае в пьесе А. Н. Островского «За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова)» (1861) — сна матери Бальзаминова: «Значит, что ж мудреного, что Миша женится на богатой? Вот в этаком-то случае сон-то и много значит, когда ждешь-то чего-нибудь. <...> Сначала я вижу мост <...> Только за мостом — вот чудеса-то! — будто Китай. И Китай этот не земля, не город, а будто дом такой хороший, и написано на нем: “Китай”. Только из этого Китая выходят не китайцы и не китайки, а выходит Миша и говорит: “Маменька, подите сюда, в Китай!” Вот будто я сбираюсь к нему идти, а народ сзади меня кричит: “Не ходи к нему, он обманывает: Китай не там, Китай на нашей стороне”. Я обернулась назад, вижу, что Китай на нашей стороне, точно такой же, да еще не один. А Миша будто такой веселый, пляшет и поет: “Я поеду во Китай-город гулять” (Островский А. Н. Полн. собр. соч.: В 12 т. Т. 2. М., 1974. С. 375—376). Использование текста пьесы Островского тем более характерно для психологии творчества Ремизова, что в книге «Подстриженными глазами» он нарочито полемически отталкивается от изображения купечества Островским (ср.: в главе «Николас» авторское упоминание о своих родных, как о детях «того тесного культурного купеческого круга, о котором Островский не имел никакого понятия»). Маша — прототип горничной Маши в романе «Пруд» (см. окончание ее истории: Пруд. С. 146).
С. 70. «Бреука» — скрытая автоцитата — отсылка к повести «Пятая язва» (1911—1912), глава 6 «Страды», где судебный анекдот о суде над китайцем предстает как символ экзистенциального проявления мировой бессмыслицы: «И почему-то вспомнилось ему [следователю Боброву. — А. Г.] одно дело, так пустяковое <...> Где-то, во Владивостоке судили китайца. Плохо что знал китаец по-русски, а понимал и того меньше. Судили китайца без переводчика. Судили китайца за то, что он брюки украл. “Украл ты пару брюк?” — спрашивает судья. “Один брука”, — твердо отвечает китаец. “Украл ты один брука?” — “Украл”. Ну, судья читает обвинение: “За кражу пары брюк такой-то приговаривается к наказанию”. Как, за пару брюк? Китаец недоумевает, понять ничего не может, не хочет покориться. “Один бреука!” — вырывается из души его отчаянный крик <...> — Один бреука! — глотнул Бобров воздух <...> “Без переводчика, все мы без переводчика... Судья приговорит, а мы недоумеваем, кричим, да поздно... <...> и с каким возмущением, жестоко, несправедливо осужденные, идем мы в тюрьму!” (Ремизов А. Подорожие. Спб., 1913. С. 143).