– Je crois bien,[100] уязвимый «большой шлем», и вдруг удвоился! Это вызывает эмоции, еще бы! Я это хорошо понимаю, у меня не хватает нервов выходить на шлемы. Удовлетворяюсь геймом.
– О, но вам и не следует, – с жаром произнесла миссис Лорример. – Вам надо хорошо играть гейм.
– Вы хотите сказать, не следует рисковать?
– Если заявлять правильно, риска нет. Нужен математический расчет. К несчастью, мало кто правильно заявляет. Рассчитывают начальные заявки, а потом теряют голову. Не могут разобраться, где бьющая карта, а где проигрышная. Ну, не мне вам читать лекцию по бриджу или по подсчетам возможностей.
– Это наверняка, мадам, усовершенствовало бы мою игру.
Миссис Лорример вернулась к изучению подсчетов.
– После таких потрясений следующая игра была неинтересной. У вас тут есть четвертый счет? А-а, да. Битва с переменным успехом. Ни одна из сторон не может провести игру.
– Так часто бывает, и вечер тогда тянется мучительно долго.
– Да, начинается неинтересно, но потом игра раскручивается.
Пуаро собрал карточные счета и слегка поклонился.
– Мадам, я поздравляю вас. Ваша память на карты изумительна, просто изумительна! Вы, можно сказать, помните все разыгранные заявки!
– Думаю, да.
– Память – замечательный дар. Пока помнишь, прошлое не канет в вечность. Я представляю себе, мадам, что для вас минувшее так само и разворачивается перед глазами, всякий случай так ярок, словно произошел вчера.
Она быстро взглянула на Пуаро. Глаза ее потемнели и широко раскрылись.
Но это был один лишь момент, и она снова выглядела вполне уравновешенной светской дамой, однако Эркюль Пуаро не сомневался: выстрел попал в цель.
Миссис Лорример поднялась.
– Теперь мне придется вас оставить. Очень сожалею, но мне и в самом деле нельзя опаздывать.
– Разумеется, разумеется. Я прошу прощения за то, что злоупотребил вашим вниманием.
– Сожалею, что не смогла вам помочь.
– Но вы мне помогли, – сказал Эркюль Пуаро.
– Едва ли, – решительно заявила она.
– Но вы действительно сообщили мне кое-что, что я хотел знать.
Она не стала спрашивать, что это за «кое-что», а протянула руку.
– Благодарю, мадам, за вашу снисходительность.
– Вы необыкновенный человек, – пожимая ему руку, сказала она.
– Я таков, каким меня сотворил всемогущий господь, мадам.
– Мы, я полагаю, все такие.
– Не все, мадам. Некоторые пытались усовершенствовать его творение. Мистер Шайтана, например.
– В каком это смысле?
– Во всяком случае, он достаточно хорошо разбирался в objets de virture[101] и в bric-a-brac,[102] и ему следовало этим довольствоваться. Но ему этого оказалось мало, и он стал собирать иные вещи.
– Какие вещи?
– Ну, назовем это сенсациями.
– А вы не думаете, что это было dans son caractére?[103]
Пуаро печально покачал головой.
– Он слишком успешно исполнял роль демона. Но он не был демоном. Au fond, он был глуп. И глупо умер.
– Потому что был глуп?
– Это грех, мадам, который никогда не прощается и всегда наказуем.
Наступило молчание. Потом Пуаро сказал:
– Я ухожу. Премного благодарен, мадам, за вашу любезность. Я к вам больше не появлюсь, пока вы за мной не пришлете.
Она подняла брови.
– С какой стати мне посылать за вами, мсье Пуаро?
– Мало ли… Просто пришло в голову. Если что, я приду. Не забудьте.
Он откланялся и вышел из комнаты. На улице он сказал себе: «Я прав… Я наверняка прав… иначе быть не может».