Все трое входят и останавливаются на пороге. Страшная картина встает перед их глазами. Профессор Выбегалло неподвижно сидит за своим столом, склонившись над журналом «Огонек». В руке его карандаш. Он похож на покойника.
Модест Матвеевич снимает шляпу.
— Мир тебе, дорогой товарищ, — произносит он торжественно. — Ты погиб на посту.
Эдик бросается вперед и берет профессора за руку. Рука у профессора окоченелая, как палка.
— По-моему, он жив, — неуверенно говорит Эдик. — Рука теплая.
— Как так — жив? — спрашивает Модест Матвеевич и надевает шляпу.
— Значит, спит?
Эдик вглядывается в лицо профессора.
— Да нет, — говорит он. — Глаза открыты.
— Это еще ничего не значит, — уверенно возражает Модест Матвеевич.
— Нынче многие по конторам наладились спать с открытыми глазами.
Между тем кабинет наполняется любопытными. Ходят, смотрят, недоумевают. Кто-то отмечает толстый слой пыли на столе. Кто-то замечает паутину, растянутую между плечами профессора и стеной. Саша заглядывает в журнал. «Огонек» раскрыт на кроссворде. Рядом лежат разрозненные тома энциклопедии. На них тоже пыль.
Все вдруг расступаются. В кабинет стремительно входят Федор Симеонович и Кристобаль Хозевич. При почтительном молчании присутствующих они приступают к делу: Федор Симеонович ощупывает Выбегаллу, а Кристобаль Хозевич словно бы ощупывает вокруг Выбегаллы воздух.
К и в р и н. Ан-набиоз…
Х у н т а. Похоже… Анабиоз во внешнем поле.
К и в р и н. Д-да, внутреннего поля не ощущается… Т-ты знаешь, Кристо, это пох-хоже на остановку… А какое там у тебя поле?
Х у н т а. Похоже на темпоральное. Но очень мощное. Источник примерно там…
Раскинув руки крестом, он медленно поворачивается и замирает. На лице его смущение.
— Странно… — говорит он. — В моем отделе… Двести вторая комната…
Саша с Эдиком быстро переглядываются. Эдик кивает, и Саша, выбравшись из толпы, выскакивает за дверь.
Он со всех ног мчится по коридорам и по лестницам и запыхавшись останавливается перед дверью, на которой обозначен номер 202 и красуется табличка: «Лаборатория Корнеева В. П.». Он дергает ручку. Дверь заперта. Он стучит. Никто не отзывается. Тогда он выгибает грудь колесом, вытягивает носочки и шагает сквозь дверь.
В лаборатории Корнеева царит полумрак. Ярко светится большой экран, на котором видны оцепенелый Выбегалло, Киврин, Хунта и прочие. Киврин и Хунта, настороженно выпрямившись, пристально глядят с экрана прямо на Сашу. В отсветах экрана Саша различает Витьку Корнеева. Витька почти не виден. С неимоверной скоростью он двигается в сплошном сплетении проводов, перегонных кубов и прочей аппаратуры.
— Витька! — испуганно кричит Саша.
Мгновение, и Корнеев оказывается возле экрана. Что-то щелкает.
Профессор Выбегалло оживает на экране. Он подносит карандаш ко рту, кусает его и задумчиво говорит:
— Прогулочное судно из четырех букв… Лодка! Л… О… Т…
И тут он замечает вокруг себя людей, остолбенело глядящих на него.
— В чем дело, товарищи? — раздраженно осведомляется он. — Вы же видите — я занят! Модест Матвеевич, я прошу это немедленно прекратить!
Витька выключает экран, и сейчас же загорается свет. Вид у Витьки ужасен: он небрит, осунулся, двухнедельная щетина покрывает его щеки.
— Засекли все-таки… — бормочет он хрипло.
— Что все это значит, Виктор? — спрашивает Саша.
— Мне бы еще часов пятнадцать, — бормочет Витька. Он берет большой стеклянный сосуд с прозрачной жидкостью и смотрит его на свет.
— Видал?
— Ничего не понимаю, — говорит Саша. — Что ты с Выбегаллой сделал? Что ты с собой сделал?
— Я живую воду сделал, балда! — хрипит Корнеев. — Смотри!
Он ставит сосуд на стол, хватает из ведра со льдом замороженную камбалу и кидает в живую воду. Камбала переворачивается вверх брюхом и вдруг оживает, переворачивается и ложится на дно, шевеля плавниками.
— Колоссально! — восклицает Саша, загораясь.
— Мне бы еще часиков пятнадцать… ну, десять! — бормочет Корнеев. — Скорость реакции очень маленькая, понимаешь? Мне бы реакцию ускорить!
Саша опомнился.
— Подожди, — говорит он. — А Выбегалло-то здесь при чем? Что ты с ним сделал?
— Да ничего я с ним не сделал, — нетерпеливо говорит Корнеев. — Две недели времени у него отобрал, у тунеядца. Зачем ему время? Все равно же кроссворды дурацкие решает да в преферанс дуется… Да это вздор! Ты мне лучше вот что… ты мне лучше подсчитай вот такую штуку…
Он наклоняется над столом и принимается быстро писать.