Мишка. Невесело живете…
Мишка и Абдурахман уходят.
Буйносов (спешит к парадной двери). Пожалуйте, дорогие гости…
Входят Алексей, Вяземский, приказный Еварлаков и поп Филька. За ними лезут, ползут нищие, убогие, юродивые.
Юродивые, нищие (поют гнусаво).
Алексей. С праздничком, князь Роман Борисович… А мы уж зело шумны… Питербурхские святки справляем, только уж извини – машкеры да шутовские колпаки в сугроб обронили… Много дворов объехали… У Вяземского были… Хорошо у тебя, Вяземский, по обычаю живешь, по дедовской старине… Господи, господи… Так мне жалко его стало… Разоряем, все разоряем. Ну-ка, сними кто-нибудь валенки, – жарко.
Буйносов (отстраняя Еварлакова). Отойди прочь, подъячий. Мне здесь по месту, по званию сапожки снимать у русского православного царя.
Юродивый. Убогие, восславим Алешеньку.
Хор юродивых и нищих.
Юродивый. На четырех зверях восседающий.
Хор. Слава тебе, слава, царь.
Юродивый. Силы и престолы и могущества ошую и одесную взирающий…
Хор. Слава тебе, слава, царь…
Юродивый. Сатану, большого черта, в тартарары низвергающий.
Хор. Слава тебе, слава, царь.
Юродивый. А тот черт большой, сатана – с кошачьей головой, он глазами вертит, шеей дергает.
Юродивые, нищие мяукают, визжат, дергаются. Алексей хохочет.
Алексей (вскочил, толкнул юродивого, затопал ногами на остальных). Тише ты, замолчи, – царь! Какой я царь! Не царь я, не царь… (Падает на лавку.)
Еварлаков. Вот так-то, от темна до темна, – не живем, все оглядываемся…
Вяземский. Отчего ж, пускай царевич слышит правду.
Филька. Истинно, истинно, правда нынче по задним дворам ходит. Правда в тайной канцелярии на дыбе стонет. Храмы божий пустеют… Золотые купола воронами обгажены…
Алексей. Замолчи, поп проклятый… Еварлаков. Правда есть бог, а бог – тишина да покой. (Алексею.) Твой дед, царь Алексей Михайлович,20 был тишайший, а Украину присоединил и анафеме Стеньке Разину голову отрубил. А мы десять лет воюем и все без толку, – швед мир-то заключать не хочет… Православных обрили наголо, катехизис,21 часослов учить не велят, партикулярные книжки учить велят, и все без толку. Тем и сильна была Россия, что, прикрыв срам лица брадой, аки голубь в святом неведении возносила молитвы… А мы кораблики строим, за море плаваем, а купцы-то наши приедут в Амстердам, – товары-то у них не берут, и так ни с чем, пропив одежонку в кабаке, и плывут обратно… Все без толку. Пропала Россия.
Вяземский. Ох, боже ты мой, замолчи, Еварлаков, – тошно.
Филька. Кораблям на России не бувать, и наукам на России не бувать.
Буйносов. Вот Мишка мой, хотя бы, чему хорошему в Голландии научился? Херес пить да мамзелей вертеть… Вот она, Европа.
Филька. С такими порядками бувать в России пусту месту.
Алексей. Пусту! Давно у нас пусто… Слышали? Отец жениться хочет на Катьке. Ее, суку, короновать будет… Царица! Под телегой взята, в солдатском кафтане приведена… Опять брюхата она, слышали? Наследника ему носит… Святки отпразднуют, и в Успенском соборе он с Катькой перевенчается. За тем и в Москву приехали. Вот когда будет пусто…
Вяземский. Двери закройте.
Буйносов (торопится, закрывает внутреннюю дверь). Ох ти, ох ти, что это будет, что будет…
Вяземский. Если это случится, – на срамную девку наденут царский венец, щенка ее в ектеньях с амвона заставят возглашать,22 – не жить Алексею Петровичу, не жить, изведут…
Филька. Долго ли, клобук23 на лоб – и Пустозерск.
Алексей. Клобук на лоб?
Филька. Навечно.
Алексей. А Катькиному ублюдку царствовать? Русские вы люди? Или вы дьяволы? На Крещенье на Москве-реке при всем народе кинусь в прорубь… Холопы!
Буйносов. Алексей Петрович, не ругай нас. Не живем – зубами скрежещем… Ведь только тем и живы, что надеемся на твой царский венец.
Еварлаков. Аминь.