Опять вздох в толпе, плач и опять тишина.
Василий. Так, так, батюшка, так, так…
Иван. Хотим жить по-новому, на своих уделах96 и думать и скорбеть о государстве нашем опричь земщины.97 Вам, гости именитые, купцы посадские, и слобожане, и все христианство города Москвы и деревень московских, сомнения в том на меня никакого не держать. Гнева и опалы на вас у меня никакой нет.
Крики: «Горе нам! Горе нам! Останься! Останься!»
На расхищение вас не отдам и от рук сильных людей вас избавлю.
Мужик. Батюшка, не тужи, надо будет, – мы подможем.
Третий купец. Ты, государь, только спроси, а уж мы дадим…
Иван (кланяется налево – боярам). Не люб я вам. Хочу рубища вашего али еще чего худого? Припала мне охота есть вас, кровь вашу пить? Так, что ли? Прощайте. А как вам, князьям и боярам, без царя жить не мочно, жалую вам царя. (Дернул за руку и вытащил вперед себя Симеона Бекбулатова.) Вот вам царь всея земщины.98 (Кланяется ему.) Жалую тебя, государь Симеон Бекбулатович, князьями и боярами моими, уделами и уездами ихними и градом Москвой.
Симеон Бекбулатович, сопя и вращая глазами, поправляет на голове высокий колпак. Бояре пятятся, закрываются руками, ахают, начинают кричать: «Бес, бес».
Оболенский. Черт в него вошел, черт!
Репнин. Государь головой занемог!
Ефросинья. Царица его зельем опоила!
Иван. Отходите от меня, изменники, в земщину. (Берет у Грязного метлу.) А мы идем опричь, не щадя отца и матери, брата и сестры, не щадя рода своего, этой метлой мести изменников и лиходеев с земли русской.
Василий (вдруг поднялся, заслоняя собой Ивана). Не надо, не надо! Не отнимайте дыхания его.
Тишина. Звон стрелы. Пронзительный женский крик.
Купчиха. Убили!
Василий падает, пронзенный стрелой. Иван наклоняется к нему, схватывает его повисшую голову, прижимает к себе и глядит в толпу страшными глазами.
Картина девятая
Палата нового дворца в Александровской слободе. В замерзших окнах – сумрак раннего рассвета. Басманов, поднимая фонарь, вглядывается в лица сидящих на лавке – дьяка Висковатого, дьяка Новосильцева, Юргена Ференсбаха – молодого человека, ливонца, и князя Воротынского.
Басманов. Висковатый – здесь. Новосильцев – здесь. Юрко Ференсбах.
Тот вскакивает.
Сиди, сиди смирно. Списки принес?
Ференсбах. Так, так, – списки рыцарей я принес…
Воротынский (заслоняясь рукой). А ты не слепи фонарем в глаза-то, шалун.
Басманов. Мне же отвечать, Михайло Иванович, – государь накрепко приказал прийти всем пораньше.
Новосильцев. Когда он спит только?
Басманов. А почитай, совсем не спит.
Входит Малюта.
Малюта. Здорово. (Садится.)
Басманов. По-здоровому тебе, Малюта.
Малюта (Басманову). Ефросинья Ивановна опять к царице пошла?
Басманов. Не одна, с внучкой. Царица пожелала осмотреть княжну.
Малюта. Подлинно ли царица пожелала видеть Ефросиньину внучку?
Басманов. Княжну нынче будут принцу Магнусу показывать, не знаешь, что ли…
Входит Грязной прямо с мороза, трет уши, топает ногами.
Грязной. Ох, братцы! Опричнина – потрудней монашеского жития. Полсуток с седла не слезал.
Басманов. Ты, невежа, на конюшню пришел ногами стучать?
Грязной. Да ведь мороз жа. До костей пробрало и в брюхе со вчерашнего дня петухи поют.
Малюта. А ты привык воевать вокруг ендовы с медом, опричник.
Грязной. Не цепляйся ко мне, Скуратов. Взгляни лучше, каких я коней отобрал двенадцать тысяч голов. Один иноходец, сивый, с черным хвостом, – ну, колыбель.