Малюта (с усмешкой). Колыбель.
Басманов (мигнув ему). Василий, сегодня возвеселимся.
Грязной. Что ты говоришь! Эх, вот бы… Давно что-то не веселились.
Басманов. Приказан большой стол.
Грязной. По какому случаю?
Басманов. Обручать будем принца Магнуса с княжной Старицкой.
Грязной. Ох, я и напьюсь до удивления… Басманов. Да государь-то что-то суров.
Входит Иван со свечой. Взглядывает в окна, гасит свечу и садится на стул у стены – напротив лавки, с которой вскакивают сидящие на ней. К нему подходит Басманов.
Иван. Собаки выли всю ночь.
Басманов. Это замечалось, государь.
Иван. С чего собаки выли?
Басманов. Зверя чуют, государь. Мороз очень крепок, зверь из лесов вышел.
Иван. Зверя чуют. Зачем Ефросинья ночевала во дворце?
Басманов. Ты сам приказал княжне Старицкой с бабушкой быть наверху.
Иван. А тебе б стать против меня да спросить смело, если чего не понял… Думать ленивы стали…
Басманов. Да где же Ефросинье с княжной ночевать? Все подклети у нас забиты опричниками. Да она нынче тише воды, ниже травы.
Иван. Так, так, вы все правы, один я крив. Давеча кричали громко у ворот и с фонарями бегали, – что случилось?
Басманов. Умора, государь, – из Москвы бояре пожаловали целым обозом, да заблудились в лесу-то. Я их от ворот повернул в слободу – стать на мужицких дворах. Здесь, говорю, не Москва, здесь – опричнина. Так-то обиделись.
Иван. Обедать их позови, а посадить за нижний стол.
Басманов. Воля твоя, – только крику будет много, государь…
Иван. Дьяки…
Бисковатый и Новосильцев поспешно подходят к нему, кланяются. Иван достает из кармана два свитка.
Два послания написал ночью, – императору Священной Римской империи99 и аглицкому королю.100 (Висковатому, передавая грамоту.) Тебе ехать в Вену… (Новосильцеву.) Тебе – в Лондон… Пустые слова стали говорить про меня при королевских дворах. Я, вишь, головой занемог… Царство свое разоряю потехи ради… Сажусь пировать – за столом у меня девки срамные песни кричат, а я, распаляясь похотью, им груди ножом порю, кровь пью… Князья и бояре, восстав единодушно, меня за то из Москвы прогнали, как пса бешеного… Укрылся я здесь, в Александровской слободе, с опричниками, сиречь – ворами, скоморохами, разбойниками… Вот и поднялись на меня три короля совершить божеское правосудие. Воеводы мои вместе с Андрюшкою Курбским разбежались, и войска у меня более нет, по лесам хоронится… Ах, ах, как такого царя земля терпит…
Висковатый. Кто же сказкам таким поверит, государь!
Иван. Верят! Свидетели моим злодеяниям пересылаются из Москвы в Варшаву и далее. Слухи, как птицы, летят… Грузны седалища у князей удельных, непомерны чрева у бояр моих, языки их остры для клеветы. (Новосильцеву.) Как ты станешь говорить с аглицким королем?..
Новосильцев. Скажу, что ты, государь, скорбишь о великих трудах аглицких торговых людей, за то, что им далеко плыть из Лондона в Архангельск, и хочется тебе, чтоб плыли они коротким путем – через Варяжское море в Нарву, в Ревель и Ригу…
Иван. Так, так, так…
Новосильцев. И только любви ради и дружбы к аглицким торговым людям начал ты ливонскую войну…
Иван. Не поверят, дьяк. Они люди умные… Про короткий путь в Москву они лучше тебя знают… Скажешь: воюю я со шведским королем,101 который запер проливы в Варяжское море, и воюю с польским королем, которому помогают немцы и в Ригу аглицких кораблей пускать не хотят. Не лучше ли будет аглицкому королю не сидеть, сложа руки, дожидаясь конца моих бранных трудов, а послать бы свои корабли – подмочь мне с моря… Вот тогда и заговори с ним о любви-то…
Новосильцев. Понял, государь.
Иван. И еще скажешь: третий король, Христиан Датский, который аглицкому королю больше других досадил, нынче со мной в любви и мире, и я выдаю племянницу мою за сына его принца Магнуса… Вот какой я человекоядец… (Висковатому.) Твоя служба в Вене будет труднее… Как станешь говорить с императором?
Висковатый. Двоесмысленно, государь…
Иван. Так, так… В Вене люди коварны. Там надо пужать да собольими шубами одаривать. Говори, что у нас с императором один враг – турецкий султан, случится беда – ему никто не поможет, помогу один я. А турецкому послу, подарив шубу с моего плеча, скажешь невзначай, что ныне у меня на коней посажены двадцать тысяч опричников, искусных к бою…