Хинин. Цветов, цветов нужно, как можно больше.
Гр. 3ах. (рассердился). Цветов нет. Летом не бывает цветов. На гитаре играть можно, петь можно. (Уходит на кухню, кричит за дверью.) Курица есть у нас? Почему курицы нет?
Рудик. Слушайте, вы хорошо видели, что Марго подняла билет?
Хинин. Билет у Кольцовой.
Рудик (в дверях, ведущих в кабинетики. Поднимает палец). Нужно очень осторожно.
Хинин. Очень осторожно.
Рудик. Подход должен быть очень тонкий.
Хинин. Очень тонкий.
Оба скрываются за дверью. Из кухни выходит Григорий Захарович, накрывает на стол в уютном уголке.
Гр. Зах.
С улицы входит Ш а п ш н е в, лицо избитое. Мрачен.
Шапшнев. Двое тут сейчас не приходили?
Гр. Зах. Какие двое?
Шапшнев. Один е белой жилетке, другой актер, морда такая изрытая, паршивая.
Гр. 3ах. Когда, вчера?
Шапшнев. Фу, бестолочь, – только что… Ну, ладно, я вернусь.
Гр. 3ах. Выпить надо что-нибудь?
Шапшнев. Разве — рюмку водки. (Идет к стойке.)
Гр. 3ах. Холодная, ледяная.
Шапшнев. А закусить чем?
Гр. 3ах. Вот огурец, чудный, сахарный, прислали из Тифлиса. Язык проглотить…
Шапшнев (выпивает, грызет огурец). Да, все-таки…
Гр. 3ах. Обо что, гражданин, лицо исцарапали?
Шапшнев. О водосточную трубу.
Гр. 3ах. Ай, ай, ай… Эта водосточная труба на какой улице?
Шапшнев. А ну тебя в самом деле. (Ушел.)
Гр. 3ах. (берет телефонную трубку). Пять сорок девять тридцать. Это я говорю, Сусанна. У нас большое несчастье. Гости пришли. Цыпленка табака требуют. А на кухне одна курица и та старая. А что, петух у нас в сарае жив? Возьми петуха, принеси скорее, мы его зарежем.
Входят Люба и Марго, поглощенные разговором. Сойдя в зале продолжают говорить — Марго стоя, Люба садится на стул.
Марго. Что вы, что вы… Я сознаю: эта жизнь — дно, самый мрак, тиски. Соня Огурцова все, что зарабатывает своим телом, проигрывает в карты. И пиво она пьет от этой жизни до того, что в почках у нее громадные камни. Я сколько раз собиралась вырваться. Некуда. Родственники мои живут на Охте. Ну, что же, что родные, – поживешь у них день, поживешь другой, и они начинают стонать. Семен один раз рассердился и оставил мне на голове половину волос. Это разве не тиски жизни? Я ушла. Поступила на поденную работу — землю трясти в Кронверкском парке. И что же, – я скоро устаю, и я скучаю, у меня ноги тонкие, определенно дрожат от физической работы.
Гр. 3ах. Кушать что будете?
Люба. Здравствуйте. Мы хотим что-нибудь поесть. У нас деньги, видите, – мы заплатим. Дайте нам что-нибудь вкусное.
Марго. Сосиски бы с капусткой.
Гр. 3ах. Сосисок нет. Я вам дам цыпленок табака.
Люба. Что это такое?
Гр. 3ах. Берется жирный молодой цыпленок. Животик ему разрезываешь, туда кладешь сухариков и жаришь между двумя сковородками. (Щелкает языком.)
Люба. Только, пожалуйста, поскорее. Побольше хлеба.
Гр. 3ах. Пожалуйте в уютный уголок.
Люба. Сядем рядышком. Я слушаю, Марго.
Они садятся в уютном уголке. Григорий Захарович приносит хлеба и вина.
Марго. Главное мое несчастье, что я необразованная, короче говоря — неграмотная…
Люба. Марго, все в жизни можно поправить… Только нужно захотеть, чтобы было хорошо…
Марго. Этой зимой, конечно, по ликвидации безграмотности начал ходить ко мне молодой человек второй ступени. Ликвидировал. «Вы, – он мне говорит, – Марго, ко всему такая способная, а в трамвае не можете даже прочесть, куда он едет. Это стыдно, и вы всегда будете состоять в экономической зависимости». Я ему вполне поверила, но этот учитель второй ступени был такой привлекательный шатен, что я влюбилась и перестала понимать, что он мне говорит. Семен это заметил и оставил мне на голове половину волос. Нет, я, безусловно, падшая женщина. Мне остается одно достижение, чтобы меня пускали в бар на Невском, во всякое время без кавалера. Но с моим туалетом об этом и думать нельзя. Значит, передо мной — разверстая могила.