Люба. Глупости… Как не стыдно… Смерть? — ужасно…
Марго. А вы давеча говорили, – в Неву кинетесь из-за квартирной платы.
Люба. Я была зла. Нет, раздосадована… Вы понимаете, Марго, когда человек как столб каменный. Не желает ничего чувствовать. Не понимает. (Передразнивая.) «Вы про что? Вы про что?» Близорукий. Ему говоришь: «хочу счастья», – он ужасно пугается, сует три рубля… «как товарищу».
Марго. В этих случаях нужно мужчине действовать на нервы.
Люба. А их нет у него… Этот второй ступени учитель говорил вам какие-нибудь слова про любовь Марго. Говорить не говорил, положим, но косился. Я его, бывало, жду — волосы взобью, губы намажу, и у меня будто все голова болит, – голову роняю на сторону, ресницами мыргаю… У него так краска, знаете, в щеки и ударит. Но — аккуратно, – слов не говорил. Ликвидатор, им нельзя.
Люба. Мне в жизни никто не говорил прекрасных слов… (Встает.,) Будто я огородное чучело.
Хинин (приотворив дверь, – Григорию Захаровичу). Подливай им, подливай.
Люба (стоя перед Марго). Марго, скажите правда, меня можно любить?
Гр. 3ах. (появляется в уютном уголке и наливает вино). Жарим, жарим цыпленка… (Пробует вино.) Это вино из Тифлиса. Это хорошее вино. Вы его пейте.
(Ушел.)
Марго. Про интересную наружность тысячи найдутся — скажут. Кроме того, у вас, действительно, фигурка.
Люба. Но мне нужно, чтобы не тысячи, – один человек это сказал. А он — столб. Я, как лоскут, вьюсь вокруг него, обвиваюсь… Никакого впечатления. (Быстро вытерла глаза.) Для него — это мелочи… Ладно… Мелочи так мелочи… (Чокаются.) За вас, Марго.
Марго. Про вашего Алешу плохого не могу сказать. Строгий гражданин.
Люба. Да, он удивительный. Давно еще, в Рязани, я к его тетке в сад залезла — малину воровать. Он меня на заборе и поймал. «Ты, говорит, что здесь делаешь, стриженая?» Взял да и поцеловал в щеку. С этого часа я будто к нему привыкла. Есть люди, а есть Алеша. Так все было хорошо, просто между нами. А с этой весны — начались белые ночи, началась моя тревога. Что-то мне еще нужно.
Марго. Вежливости. А то у них одно — за волосы возить, – обхождение…
Люба. А слов, уменья у меня нет — объяснить ему, чего я хочу. Посмотришь кругом. Мы все неученые. Нищие. Глухонемые. А сердце просит нежного, прелестного.
Марго. Как они пузыри пускают — эти грудные… Ну, чудно.
Люба. Я такой бы была хорошей подругой. Нужно, чтобы меня полюбили. А тогда — хоть на смерть посылай. Когда на меня смотрят с ненавистью, даже спиною чувствую. Сердце сжимается. А за что меня не любить? За что обижать? Сегодня накинулись на дворе — точно я собака, на чужой двор забежала. Вот им и стыдно стало. Управдом потом так извинялся, кланялся. Говорил, что ему стыдно. И Рудик ужасно извинялся. По-моему, я даже слишком грубо ему ответила. А этот актер: «Божжже мой, божжжже мой…» (Смеется.) Нет, конечно, люди все хорошие. Только необтесанные, рогатые, подозрительные… Марго, я все-таки всех люблю. (Целует ее.) Если бы только немножко счастья мне.
В окошке над столом, где разговаривают Люба и Марго, появляются головы Рудика и Хинина.
Марго. Я вас вполне поняла. Я вас научу. Вот так же Семен: что я, что стена. А когда я ликвидатором увлеклась, он почувствовал, кого теряет, – забеспокоился. Вы должны в вашем Алеше возбудить ревность.
Люба. Невозможно. Он каменный.
Марго. Чересчур спокоен. А я видела, как он вылупился, когда вы у Рудика на дворе деньги просили.
Люба. Бросьте вы.
Марго. Вы ему скажите, будто вы увлеклись. Кем, – спросит. Да так, мол, одним с черными усиками. Взовьется. Спать бросит. А слова эти прекрасные, какие хотите, такие и скажет.
Люба (звонко засмеялась). Какие глупости говорите. Марго.
Марго. Так и так, мол, надоело жить в бедности, Алеша, влюбилась я в Адольфа Рафаилыча… К примеру.
В окошке над столом исчезают головы Рудика и Хинина.
Люба. Неужели подействует?
Марго. Средство испытанное.
Рудик (появляется в общей зале. Григорию Захаровичу притворным голосом). Скучно, Григорий Захарович, хочется красивой жизни, хочется ласки…
Гр. 3ах. (из двери кухни). Все готово, сейчас подаю.
Марго (схватив Любу за руку). Он.