Называя «Чудеса в решете» «бытовой комедией типов и нравов», А. Н. Толстой подчеркивал, что главное в ней — сатирическое изображение современного мещанства. «Природа пьесы идет по гоголевскому родству. Я так и думаю, что ставить ее нужно в гоголевских тонах», — писал он артисту В. А. Подгорному. (Архив А. Н. Толстого.)
29 октября 1926 года «Чудеса в решете» были показаны на сцене Московского Драматического театра. В спектакле выступили М. Блюменталь-Тамарина, Б. Борисов, Н. Радин. Большой успех выпал на долю В. Поповой, создавшей живой и лиричный образ «девушки из Рязани», Любы Кольцовой.
Месяц спустя пьеса была поставлена в Ленинграде. 26 ноября состоялась премьера в театре «Комедия» с Е. М. Грановской в роли Марго (режиссер — К. П. Хохлов, художник — Н. П. Акимов).
В 1926–1927 годах «Чудеса в решете» шли во многих театрах. В декабре 1926 года комедия была поставлена в Ташкенте (театр им. Свердлова) и Ростове-на-Дону (театр им. Луначарского), в 1927 году — в ленинградском «Молодом театре» и Государственном Краснозаводском театре русской драмы (Харьков). В 1928 году пьеса Толстого, переведенная на еврейский язык, шла под названием «Гановим-трест» в еврейском театре Муз-драм комедии.
В многочисленных откликах на спектакли критики отмечали «приятную лиричность» комедии, «умелое использование хотя и не новых, но забавных положений», живописный и свежий язык. Но в целом пьеса в большинстве рецензий оценивалась отрицательно. «Персонажи этой пьесы достаточно трафаретны и нежизненны, — писал в журнале «Новый зритель» (1926, № 46) Як. Апушкин. — Вернее — это даже не персонажи, не живые люди с плотью и кровью, но некие театральные маски, творимые современной нашей драматургией. У каждой из этих масок есть свои предки, свои предшественники и свояки. Они рассеяны но всем нашим театрам, по всем пьесам, написанным за последние три года. Ал. Толстой объединил их в одном спектакле, и они
проходят перед зрителем веселым (нужно отдать должное), но малозначительным парадом».
Многие критики, не заметив «гоголевского родства» пьесы, безоговорочно отнесли ее к числу «комедий о любви». В рецензии на спектакль ленинградского театра «Комедия» К. Тверской писал о «Чудесах в решете» как о пьесе, «ни к кому и никуда не адресующейся, никого не осмеивающей, лишенной какого бы то ни было социального значимого содержания…» («Рабочий и театр», 1926, № 48). Другие, напротив, критиковали комедию за излишнюю «сатиричность». «Здесь быт проходного двора, мещанского болота, взбаламученного революцией… Ни на что большее автор, по-видимому, не претендовал», — писали рабкоры того же журнала «Рабочий и театр» (1926, К» 49).
В 1926 году А. Н. Толстой выступил со статьей о «Чудесах в решете», ответив в ней на многие упреки критики. «Внутренняя, психологическая тема комедии — оптимизм молодой жизни, пробивающейся сквозь уродливые облики и звериные маски окружения, — в сущности, оптимизм всего нашего молодого государства, — писал драматург. — При постановке «Чудес» в Москве печать меня, между прочим, упрекала в том, что я дал трафарет типов. Да, я знаю, что и в других современных пьесах можно найти таких же персонажей, как управдом, вор, проститутка, темный делец, зав, рабочий. Но пользоваться одинаковыми типами и явлениями — я считаю вовсе не недостатком драматургии, а скорее ее заслугой: ведь всегда и везде искусство в каждую данную эпоху отображало одни и те же явления и сюжеты, и из этого выработались бессмертные произведения.
Заговорив о сюжете, не могу не остановиться на обвинении меня критикой в банально благополучном его разрешении. Последнее мне диктовалось, с одной стороны, опитимизмом взятой мною темы, а с другой — волей зрителя, выработавшейся под влиянием его личных наблюдений как жизни, так и отображающего ее спектакля. Конечно, можно было придумать любой самый трагический конец. Но, выработав определенный взгляд на театр, как таковой, я считал это совершенно для себя недопустимым; главная задача драматурга — уловить волю зрителя к добру, злу, счастью, горю и т. д. и преломить ее в себе, как в фокусе коллектива идеальных зрителей, и беда, если он обманет веру зрителя в правду; это с его стороны — великое моральное преступление». («Театры и зрелища», приложение к журналу «Жизнь искусства», 1926, № 48.)