Если, положим, ты выедешь в ночь на 16-е, то 18-го утром будешь здесь. В Сталинграде мы сядем на пароход до Москвы. Увидим всю Волгу — Саратов, Ульяновск, Казань, Горький, Кострому, Плес, Ярославль, Рыбинск, Углич. Поездка эта займет дней 8. А я на пароходе еще кое-что напишу. Пароходы пока идут пустые.
Алёлька эти две недели побудет с Пашей (а, может быть, можно, если это нужно, задержать на это время Ай-Василь). Что ты думаешь об этом, Тануш? Денег хватит, я здесь получу около тысячи — как раз на дорогу. А из Москвы — в Солотчу до осени, — отдыхать.
Одно только плохо, что я к тому времени буду выглядеть совершенным босяком, — даже шляпа уже выгорела и порыжела от здешнего солнца. Но это — ерунда!
Ты мне ответь телеграммой (в Калач или Цимлянскую), а я тебе протелеграфирую, когда выезжать. Хорошо? А если почему-либо этот план не ко времени и тебе не захочется уезжать из Солотчи, то ты не стесняйся и напиши мне об этом, — съездить на Волгу мы успеем всегда.
Вот видишь, что я придумал.
Галка только будет этим огорчена. Жаль, что из-за экзаменов ее нельзя будет взять с собой.
(Пароходы на Москву проходят здесь два раза в неделю. Тебе дорога сюда из Рязани будет стоить рублей 120–150.)
30-го я ездил в степь на лесные полосы. Степь здесь угрюмая, вся в пыли от постоянного ветра. Кое-где по обочине валяются черепа, немецкие каски и мины, а в пыли по дороге столько пуль, что в иных местах они трещат под ногами, как гравий.
Вчера (1-го) день начался с того, что всех жильцов гостиницы согнали в холл и заперли там до 2 часов дня (т. е. до конца демонстрации). Рядом со мной в холле сидел красавец негр (певец) с удивительным огромным перстнем на совершенно черной руке — серебряным с жемчужинами. Но я просидел недолго, — мне прислали билет на трибуны. Остальное все было как в Москве.
Познакомился со строителем плотины через Волгу (он же строил Днепрогэс). Завтра пойду к нему «беседовать». Любопытный тип, — огромный, медлительный и насмешливый.
В Калач еду завтра на машине. Со мной едет Долматовский
Как ты там живешь, Тануш? Что нового придумал Алешка-Балабошка? Как твое сердце? И диета? Очень хочется поскорее в Солотчу. Очень.
Прислали ли тебе паспорт? Я телеграфировал Марии Алексеевне, но она не ответила. Обнимаю тебя, Тануш, моя «А», и Алешку и очень целую. Кланяйся няньке, Анне Васильевне и попадье (если она еще там).
Твой Костъка.
6 мая 1951 г. Калач-на-Дону
Танюша, радость моя, золотой мой человек, как ты там живешь с Алешкой-Балабошкой! Здоровы ли вы?
Пожалуйста, пиши мне правду и не обманывай меня со своим здоровьем. Отдыхай, ни о чем не волнуйся и береги себя. Без тебя у меня нет жизни, — ты сама это знаешь, Тануш. Очень тоскливо и одиноко одному, — я считаю дни до отъезда.
Получил вчера две твои телеграммы.
С поездкой я придумал, конечно, сгоряча, — это и очень утомительно (здесь стоит неслыханная жара) и срывает лето.
3-го я приехал вечером в Калач — пыльную и унылую станицу. Ехал на машине вдоль канала по степям в ураганах пыли. Два дня (4-е и 5-е) провел на канале. Видел много всяких вещей, — расскажу в Солотче. 4-го поздно вечером меня уговорили выступить на одном из участков канала, в глухой степи.
Слушали замечательно. Потом передавали по радио по каналу об этом и называли меня «дорогим гостем». Был здесь со мной Долматовский, он вчера уехал.
Земля вдоль канала похожа на лунный пейзаж. Был вчера на знаменитом шагающем экскаваторе — чудовищная стальная машина, похожая на броненосец, шагающий на железных лыжах (каждая весом в 900 пудов) по степи. За день он вырывает столько же земли, сколько могут вырыть 70 тысяч землекопов. На ходу он качается, как корабль.
За эти два дня проехал в виллисе по степи около 500 километров. Езжу с «адъютантами», — иначе здесь нельзя.
Мои планы такие: завтра вечером я уеду отсюда в Цимлянскую по Дону. Пассажирского сообщения никакого нет. Завтра идет буксир «Коммунар», и на нем мне дают каюту. В Цимлянской я буду 9 мая. Пробуду там три дня и там посмотрю, — или вернусь через Ростов, или через Сталинград. Мне хочется поехать из Сталинграда на пароходе, хотя бы до Горького, — это займет 5–6 дней, — чтобы за эти дни написать на пароходе 2–3 небольших вещи для газет и не возиться с этим в Солотче.
Здесь писать — совершенно нет времени.
Значит, в Москве я буду, должно быть, 20-го или 21-го, а в Солотче — 25 или 26-го. Все время буду телеграфировать. Что ты об этом думаешь?
Я здоров, загорел, обветрился и так пропылился, что не берет никакое мыло. Костюм, конечно, пропал, — весь в пыли, в бетоне и уже выгорел от солнца.