В Калаче я живу в гостинице, очень чистенькой, в отдельной (единственной) комнате. Вокруг с утра до вечера пьют и режутся в преферанс. О людях все расскажу потом.
Немного устал, и письма у меня получаются какие-то пустые. Все время непрерывно думаю о тебе, о том, какое счастье мне дал бог, если он есть на свете. Солнышко мое, моя прелесть, Тануш-Тануш, — жди меня тихонько.
Как у нас в саду? Что цветет? Я рвусь в Солотчу и с огромным облегчением уезжаю отсюда, зная, что мне сюда никогда не надо будет возвращаться. Состояние такое же, как на фронте, — лишь бы скорей все прошло.
Как Алелькины зубки? Поиграй с ним за меня. Привет Паше.
Целую тебя, радость моя.
Твой Котъка.
Вчера в степи остановился около цыганского табора. Долго сидел в палатке с цыганами. У одной цыганки был мальчик, ему всего четыре дня, родился в степи. Он лежал голый на земле, на ветру, а старый цыган с золотым перегнем на руке стоял перед ним на коленях и молился. Оказывается, это были крестины. Мать была в таких атласных шалях, о каких мы не можем и мечтать. И все это в сожженной пыльной степи среди сусликов.
Танюша, — сейчас 5 часов утра, сижу в гостинице, жду машину, чтобы ехать в Большую Мартыновну (казачью станицу в 330 километрах отсюда, около Цимлянской — там центр оросительных работ), рядом на койке спит негр из Бразилии, певец Тито Ромалио, — за окнами пыль, как густой туман, — в общем, фантастика
В Мартыновке посмотрю туннель в 4 километра длиной, по которому донскую воду пустят в Сальскую степь, а оттуда — в Цимлянскую.
Числа 13-го (самое позднее — 14-го) все кончу в Цимлянской, и можно ехать к Тануше и мальчику, — к своим любимым человекам.
Еще не решил как возвращаться — должно быть, все-таки поеду через Сталинград и по реке, — надо привести все в порядок (так называемые впечатления), все записать и привезти в Москву готовые очерки для «Огонька» и «Литературки» — я не хочу возиться с этим в Москве и Солотче. Напишу на пароходе. Здесь писать невозможно, все время в езде, в переменах. Успел только написать для «Соц. земледелия».
Мне все время совестно, что я возвращусь по Волге без тебя, маленькая. И вместе с тем, кажется, так будет лучше и в смысле дальнейших денежек, и работы. И отдохну немного — все-таки здесь устаешь — спать приходится мало.
Я подсчитал дни и думаю, что 21-го я уже буду в Москве (9—10 в Б. Мартыновке, 11–13 в Цимл., 14 — в Сталинграде, оттуда — семь дней до Москвы).
От тебя после 4-го нет телеграмм. Сюда вообще они идут плохо.
Ну, за мной приехали — окончу письмо в Мартыновке. Попадем туда часам к трем.
Большая Мартыновна. 9 ч. вечера
Танюша, радость моя, любовь моя, — здесь пришла от тебя телеграмма раньше, чем я приехал. Ее куда-то задевали. Завтра найдут.
Ехали 13 часов на виллисе по сальским степям. Проехали 400 с лишним километров.
Пыль, суслики, миражи, глина, суслики и пыль.
Так тянулось до половины дороги, до ст. Котельниково. За Котельниковым степь зазеленела, а временами была совершенно серебряной от ковыля. Потом прошел ураган с черной пыльной бурей, — по степи шли рядами (не шли, а мчались) смерчи. Два смерча налетели на машину со страшным гулом.
Мы запылились так, что пыль слоями сваливается с лица.
Мартыновка — большая и неуютная станица за Доном, в сальской степи.
Я остановился в гостинице-бараке, где нет ни капли воды, чтобы умыться, и ни одного стола. В коридоре режутся в карты пьяные шоферы. Вообще «прелестное дело».
Ты извини, что я зачеркиваю так много, все забываю, что это письмо не из Москвы в Солотчу…
Остальное все расскажу.
Думаю, что 10-го днем я уеду отсюда в Цимлянскую. Скорей бы!
Спасибо тебе, милый мой человек, за то, что ты живешь на свете, и за то, что моя жизнь связана с тобой — для меня навсегда. Обнимаю тебя очень, целую Алёльку. Привет Паше и всем.
Твой.
Сегодня подсчитал, что за эти дни я проехал на машине 1000 километров.
25 июля 1951 г.
Дим, дорогой. Пытался тебе дозвониться, но безнадежно. Ты затянул со своим приездом в Солотчу. Торопись, появилась возможность поехать машиной на Пру. Это очень интересно. Там еще довольно дикие места (относительно, конечно).
Знаешь ли ты, что дно Пры ниже Спас-Клепиков на несколько километров покрыто толстым слоем ваты —
отходами ватной фабрики за многие годы. Пожалуй, это единственная подобная река у нас в стране.
Алеша подрос и стал очень смешной. Паша и мы все совсем с ним закрутились.
Не забудь те книги, что я просил привезти. Они мне нужны для работы.