11/V
Сегодня с утра солнце и море необыкновенной синевы. Уборщица поставила мне на стол огромный букет из белой сирени и ирисов.
Танюш, Танюш, ты же мой человек, правда? Ты не знаешь, какой я счастливый, что у меня есть моя Танька и всякие дети <С-> и не хватает только крова в Москве.
Я почему-то сейчас особенно уверен, что все будет хорошо. На меня все время садятся божьи коровки, а это — хорошая примета.
Ходила ли ты на рыбалку? В каком виде Солотча? Устраивайся медленно, больше отдыхай.
От тебя до сих пор еще нет ничего. Жду.
Обнимаю тебя и совершенно крошечного мальчика Лёлю. Привет няньке.
Твой Костъка.
Я встретил ту женщину — Феню, — у которой мы жили в 1949 году. Она работает в нашем доме отдыха. Узнала, обрадовалась. Мальчишка ее здоров, ему уже четыре годика.
Пиши, Танюша.
После обеда пойду попробую половить.
Сейчас почему-то по тропе на Карадаг временно не пускают
Директор тот же, которому мы задолжали 8а обеды «в кредит», Очевидно, он об этом забыл,
Радость моя, Танюшка, получил сегодня твое первое письмо и телеграмму. Ты все думаешь, что тебя мало любят, а я все никак не умею сказать, как я люблю тебя бесконечно и трогательно, ласковый и единственный для меня человек.
Я привязался к тебе так, как никогда и ни к кому пе мог бы привязаться в жизни, — всем своим существом.
Я разговариваю с тобой отсюда каждый день — тихонько, шепотом — и даже смеюсь от счастья. Бог наградил нас этой любовью, и все прошлое кажется мне <…> обидной и напрасной тратой сил и лет. Это письмо придет после дня твоего рождения. Будь спокойна, счастлива, — главное у нас есть. Есть много поводов для счастья, а все тягости забудутся и померкнут в одно мгновенье.
Чего стоит только один совершенно крошечный мальчик — винталыцик и балабошка!
Не уставай. Не устраивайся в доме со спешкой и напряжением. Отдыхай, отсыпайся. Мне уже осталось здесь жить примерно двадцать дней.
Я много сплю, читаю, брожу и ничего не делаю. Вчера был на берегу, в том месте, где я строил для тебя дорожку из камней, помнишь? А сегодня на литфондовском автобусе ездил в Судак (через Старый Крым). В Старом Крыму была короткая остановка, и я успел пройти на кладбище, на могилу Грина. Она очень запущена, но вокруг нее множество высохших цветов, — кто-то приносит.
В Судаке — изумительное море, совершенно неправдоподобного цвета, во все стороны уходят мысы в синем тумане, и на круче над городком стоит генуэзская крепость — суровая и прекрасная со множеством мальтийских крестов, высеченных в камнях и латинскими надписями. Все стены — в маках и диких пионах. Крым в эту пору хорош, все цветет, все горы и долины — в густой сочной траве и в удивительном запахе. Особенно хороша вся горная и малоизвестная страна между Судаком и Коктебелем. Это — совершенно особенная часть Крыма. Приеду — все расскажу.
Приехал из Харькова старый писатель-украинец, страстный рыболов. Будем вместе удить рыбу. Уже приманили здешних «пацанов»., каждый вечер они целыми толпами приносят к столовой жестянки с маленькими крабами — наживкой. Я уже оборвал два самолова, но пока ничего не поймал. Морская ловля — это, конечно, не то.
Были очень холодные дни, но сегодня сразу потеплело и уже жарко. Я даже загорел.
Даже здесь приходится нести все «издержки славы» — назойливость людей, но я прекращаю все это очень сурово, — хватит с меня Москвы.
За одно утро у меня под окном расцвело больше сотни сиреневых ирисов. Пишу вечером. Море молчит, и только раз в полчаса вдруг накатится и уйдет волна.
Хочется писать, Танюша, но я все сдерживаюсь.
Обнимаю тебя, милый мой человек, нежная моя Тану-ша. Поцелуй Алешку. Как он там в Солотче?
Твой Костька.
Привет Прасковье Захаровне.
Пиши. И береги себя. Лечись!..
Купил у «пацанов» банку крабов, они расползлись по комнате и так быстро бегают, что никак не поймаешь.
18 мая 1953 г. Коктебель
Танюша, радость моя, что же это ты мне совсем не пишешь. Получил от тебя только одно письмо (первое из Солотчи) и телеграмму. Прошло всего десять дней, а кажется, что я тебя — не видел целые годы. Здорова ли ты, Танушка моя? Здоров ли мальчик? (Я ему послал на днях открытку.) Я начал тревожиться.
Телеграммы я писать не умею, — меня раздражает, что их читают чужие люди, вроде здешней телеграфистки — грубой девчонки по прозвищу «тетя Мотя». Живу здесь и, несмотря на красоту этих мест, все время думаю об отъезде и считаю дни.