Алешке здесь было бы плохо, — все комнаты без отопления и потому сырые. Полотенца за сутки не просыхают, простыни всегда влажные. К тому же — дожди и холодные ветры, и только временами вдруг прорывается короткое тепло. Горы — в облаках, в дыму <…>
Из Москвы ничего не пишут. Получил только от М. А. пакет с клубными повестками, но без всякой записки, А се-годна получил телеграмму от Географического издательства с просьбой разрешить им издать сборник моих рассказов и очерков о природе. Я, конечно, согласился. Что-то густо пошли сборники.
Я работаю — час, полтора в день.
Ловлю рыбу со скал у Карадага. Вода прозрачная, дно — совершенно сказочное, и я больше смотрю, чем ловлю. Вчера видел под водой морского петуха с лазурными крыльями и совершенно красную пурпурную рыбу. Говорят, это морской налим.
На днях рыбаки поймали в сети акулу, я взял ее хвост, хотел засушить, но хвост этот у меня со слезами выпросил маленький мальчик Шурка — сын сестры хозяйки.
Ходил третьего дня в Мертвую бухту (за мысом Хамелеон) с чудесным пожилым украинским писателем Горди-енко — неслыханным добряком и отчаянным рыболовом-неудачником.
Эта бухта — место таинственное, совершенно гринов-ское. Вода тихая, темного оливкового цвета, и из нее все время выскакивают огромные стаи кефали. Но на удочку они не берут.
Всюду нас преследуют знаменитые южные «пацаны» — Жорки, Витьки, Шурки — в рваных кепках ловят нам крабов, копают червей и вообще обслуживают с невероятным азартом и энтузиазмом. Расплата за все — только на крючки. Крючок по здешнему пацанскому твердому курсу равен трем рублям. Это уже выяснено <>
Рыба ловится плохо, — за 5–6 часов можно поймать трех-четырех бычков или «лопотух» — очень красивая рыбка с черным пятном на боку.
Никто еще не купается. В воде — 12 градусов. Я уже загорел и, говорят, посвежел.
Много читаю, но медленно. Прочел (второй раз) книгу художника Петрова-Водкина «Пространство Эвклида». Очень здорово. И прочел воспоминания знаменитого инженера-кораблестроителя Крылова. В ней, кстати, упоминается о родственниках Алеши Арбузова — Мандражи — старике (очевидно, деде) и сыне. Оба были агентами РОПИТ’а (Русского общества пароходства и торговли) и отличались необыкновенной деловой ловкостью.
Тань, Тань, присылай мне хотя бы коротенькие телеграммы. Ты молчишь, и из Москвы нет никаких известий (о квартире), и мне уже хочется сорваться отсюда и ехать к тебе, Тревожно почему-то. Очень я соскучился.
Здесь много детей, но такого сказочного мальчика, как Алешка, нет. Очевидно, он и вправду особенный.
Обнимаю тебя, целую очень, и Алешку расцелуй за меня.
Твой Котъка.
Должно быть, у вас такие же холода и дожди, как и здесь.
Как Галка окончила школу, — ничего не знаю.
У меня беда, — остановились без всякой причины часики (я их очень берег).
МОЛОДЫМ ПИСАТЕЛЯМ
27 декабря 1953 г. Москва
У иранского поэта Саади есть двустишие:
Будь щедрым, как пальма, а если не можешь, то будь Стволом кипариса — простым и прямым, — благородным.
Это двустишие целиком относится к писателям, и в частности к молодым. Писатель в своем творчестве должен быть щедр, прост, смел, благороден.
Я искренне желаю молодым нашим писателям этих высоких качеств и, кроме того, напряженной работы, накопления большого жизненного материала, сознания важности своего труда и непрерывного совершенствования в мастерстве. Наконец, я желаю им (как это ни покажется странным) не столь легкого писательского пути, каким он зачастую бывает сейчас у молодых, начинающих авторов. Писателю нужна стальная закалка, а вырабатывается она в преодолении трудностей мастерства и жизни.
К. Паустовский.
1954
6 февраля 1954 г. Ирпень
Дорогой Борис Сергеевич!
Только что получил Ваше письмо. Спасибо.
С Вашими поправками я вполне согласен, — Вы редактор очень бережный и точный и этим завоевали мое сердце.
Как было бы хорошо, если бы эта строфа: «Я памятью живу с увядшими мечтами» — относилась к матери Лермонтова, но ничего не поделаешь. Это надо снять.
Я бежал в Ирпень от заседаний, рукописей, «Литературной газеты», Литературного института и всей прочей сумятицы московской жизни. Работаю запоем и очень этому рад.
Здесь тихо, безлюдно, все в снегу.
Украинские «писменники», живущие здесь, — люди, как на подбор, молчаливые. Поэтому никто не мешает.
Я пробуду здесь до первого марта (очевидно). Как с гранками? Я думаю, что присылать их мне не нужно, я целиком полагаюсь на Вас.