К. Паустовский.
9 мая 1960 г. Москва
Дорогой Олег Вадимович, — Вас, конечно, удивит такой запоздалый ответ на присланный Вами подарок — книгу «Беседы о мастерстве корректора». Но такая у меня сумасшедшая жизнь, — до мая я всю зиму прожил в Ялте, спасаюсь от своей астмы, а в Москве застал горы писем, книг и рукописей. Поэтому — не сердитесь.
Я прочел Вашу книгу с наслаждением не только как любитель набора, типографий, верстки и корректуры, но и просто как пишущий человек. Книга написана живо, художественно, и, читая ее, я вспомнил книгу академика Крачковского «Над арабскими рукописями» и книгу Ней-гауза о фортепьянной игре. Ваша книга стоит в ряду этих редких книг, и недаром ее выпустило именно издательство «Искусство».
Спасибо большое за книгу.
Будьте здоровы и счастливы.
Дорогой Леонид Николаевич (ради всего святого не сердитесь на меня, если я неправильно написал Ваше отчество, — это мое слабое место, а «знаменитого» справочника писателей у меня здесь, в Тарусе, нет).
Прежде всего, извините меня за опоздание с ответом, — меня долго не было в Москве и Ваше письмо я получил только сейчас.
Нину Николаевну Грин я знаю давно, у меня было с ней много дел в связи с изданиями Грина, и, как говорится, «с меня довольно».
Года два или три тому назад она прислала мне письмо с ворохом брани по Вашему адресу, причем понять, за что она Вас ругает, было совершенно невозможно. Насколько я заметил, она очень следит за тем, чтобы появляться в печати в качестве «вдохновительницы» Грина, и приходит в негодование, если этого не бывает.
Я ответил ей, — писал о Вашей великолепной книге «Волшебник из Гель-Гыо», о Вашей любви к Грину и о том, что никто не приносит столько вреда памяти больших писателей, как родные, объявляющие себя монополистами этой памяти и ведущие себя как мелкие собственники по отношению к их творчеству.
После моего письма наши отношения с Н. Н. Грин были прерваны. Простите за эти неприятные подробности. Но я считаю, что Грину чудовищно не везло при жизни и так же не повезло и после смерти
Вы понимаете, что писать ей бесполезно. Может быть, Вы покажете это мое письмо в издательстве, а если это неудобно, то я напишу в издательство отдельно и более сдержанно. Ваша книга должна выйти. Она будет пользоваться огромным и заслуженным успехом.
Пишите мне на московский адрес.
Желаю Вам всего доброго. Примите мой сердечный привет.
Ваш К. Паустовский.
4 августа 1960 г.
Яков Григорьевич, дорогой, — Татьяна Алексеевна забыла передать Вам, что я приготовил для «Моряка» маленький отрывок из своей новой повести, которая будет напечатана в октябрьском номере «Октября» за этот год.
Посылаю Вам этот отрывок. Буду в Одессе (я не очень важно себя чувствую) во вторник или среду на будущей неделе, то есть 2-го или 3-го числа.
Спасибо за помощь. Обнимаю Вас.
Я. Паустовский.
9 сентября 1960 г. Таруса на Оке
Дорогая Лидия Николаевна, я очень долго не писал, но Вы не должны на меня сердиться, родная, — я был сильно болен и только на днях врачи разрешили мне ходить, читать и писать. И я тотчас же уехал из Москвы в Тарусу, — в глушь, в тишину и одиночество.
Как говорят наши шоферы, у меня «забарахлило» сердце. Очевидно, от жары.
Этим летом мы всей семьей (вместе с очень смешпым нашим мальчиком Алешкой) поехали на Черное море, но не на курорт, а в маленький рыбацкий поселок в степях, между Одессой и устьем Дуная. Там бесконечные пустынные пляжи, море, полынь, косматые и застенчивые псы все в репьях и рыбаки — обрусевшие греки, всягше Арфано, Стаматаки и Трояны. Милые, мужественные и робкие (конечно, только на суше) люди. Почти все рыбаки — старые люди, молодежь ушла в города. Одному из рыбаков стукнуло уже 92 года, ловить он не может, но остальные рыбаки из чистого товарищества берут его каждый день в море на ловлю, вносят и выносят его на руках в шаланду и делают вид, будто без старика и его советов ничего у них не выйдет и они не поймают ни одного бычка (по-местному «бичка»), не говоря о камбале.
Все это было прекрасно, но, как только мы приехали, началась смертоносная небывалая жара — до 44 градусов — и ни капли тени. Кругом только полынь и колючие маленькие кусты акации. Рыбацкая лачуга, где мы жили, несмотря на земляные полы и глинобитные стены толщиной в полтора метра (такие стены делают специально от жары), не спасала нас от чудовищной духоты.
Море все время стояло в пару. Я дышал, как через соломинку, и воздух был как кипяток.
После двух недель мучений пришлось бежать в Москву. В Москве у меня тотчас по приезде сдало сердце, больше месяца я пролежал неподвижно в постели. Но сейчас уже все хорошо, и сердце я почти не чувствую.