Дудин приехал якобы для разговоров о пьесе (говорить, оказалось, не о чем), на самом же деле, чтобы половить рыбу. Я послал с ним тебе в Москву вереск и посылку, — написать не успел, — перед отъездом (они уехали сегодня на рассвете) была страшная спешка, — им сказали, что в Рязани в 6 часов разводят на два часа плашкот, и они собрались буквально в одну минуту. Забыли здесь и рыбу, и громадный арбуз — если Миша приедет завтра (только что Манька притащила твою телеграмму), то мы вдвоем его съедим.
Впервые наш левитановский дворик был осквернен пребыванием автомобиля. Старуха была потрясена и польщена до того, что ни слова мне пе сказала о том, что Дудин сломал сиденье на стуле. Очевидно, появление машины, по мнению старухи, очень подняло ее (старухин) авторитет в Солотче.
Сейчас опять тихо, чисто, и я, когда окончу это письмо, буду писать рассказ <…>
Расцвело несколько белых астр. Черный кот сидит на пороге, моется и кланяется Звэре и Серому. Дивного перевели поближе к бане, — очевидно, старуха уже считает меня его хозяином. Утка нахально кричит в дверях, требует червей.
От Роскина нет ни слова, — когда все-таки он приедет и приедет ли вообще <…>
Твой Па-Пауст.
1 августа 1938 г.
Туся, дорогая, я очень хотел написать Вам о Тургеневе, но меня напугал срок и то обстоятельство, что в этой проклятой Солотче нельзя достать ни одного тургеневского тома. Жаль. Но я обязуюсь все новое, что пишу, передавать Вам или целиком, или в отрывках. Только Вам. Я в отчаянии, что подвожу Вас. Спасибо за Кипр, и Левитана, — их удачу я отношу и за Ваш счет. Пишите. Привет Игнатию. Не считайте меня бесчувственной свиньей.
Ваш К. Паустовский.
Роскин нагло утверждает, что Вы брали призы на лодочных гонках.
13 сентября 1938 г. Солотча
Валюшонок, — что же это ты обещал написать письмо в тот день, когда отправлял письмо Серый, и ничего не прислал? Третьего дня Роскин ходил на почту, — читать газету, — и принес новость о пожаре в Центральном детском театре. Материально это меня не затронет, но вообще неприятно, — сильно задержится премьера. Очевидно, пожар был грандиозный.
Получил телеграмму от ленинградского ТЮЗа (Театра юных зрителей) о том, что Сушкевич разрешил им ставить «Созвездие». Значит, в Ленинграде пьеса пойдет в двух театрах — Реалистическом и Детском.
Мы живем хорошо. Рувим уезжает завтра. Роскин очень мил, и даже Миша с ним примирился. По вечерам Роскин приходит за нами на рыбную ловлю, — вчера пришел на Селянское озеро весь в белом, на обратном пути мы попали под дождь — первый за два с половиной месяца. Сегодня с утра — тоже теплый дождь п замечательный воздух, уже пахнет осенней листвой, по всем дворам поют петухи, цветы ожпли от дождя, а Миша уже ходит по саду и ищет выползков <^…^ Валентина держится в стороне. Рувим очень завял — иногда ходит с нами на рыбную ловлю, но бывает скучен и бесцветен. Дивный заболел — у него громадные раны на обоих ушах, шерсть слезла, он отощал, стал очень жалкий. Заставили старуху повести его к ветеринару. Его лечат, но лечение почти не помогает.
Черный котище начал уже ласкаться и очень понравился Мише с тех пор, как у пас под столом набил морду чужому коту. Вот видишь, какие у нас патриархальные новости. Я работаю — пишу рассказ и наброски для вахтанговской пьесы, Роскин пишет большую статью о МХАТе
На все письма я теперь отвечаю сейчас же, чтобы не огорчать Зверуныо, — даже на самые незначительные. Вчера послал письмо красноармейцу из города Керки в Средней Азии — он мне прислал очень хорошее письмо, ты его, должно быть, помнишь.
Я согласился (принципиально) писать биографию Шевченко, — получил второе письмо от Фадеева, отказываться от этой работы очень неудобно.
Целую тебя очень-очень
Поцелуй Серого и скорей пиши. Твой Па.
1939
21 февраля 1939 г.
Николай Николаевич, дорогой, — не ругайте меня последними словами! Я в Москве так измотался, что ничего не успеваю сделать. Условимся иначе — первый же рассказ, честную прозу (все прочее есть гиль) пришлю Вам для «Резца». Если я этого не сделаю, то Вы проклянете меня на вечные времена.
На днях собираюсь в Свердловск — с Роскиным, Симоновым, Вовой Ермиловым. Задание туманное — «творческая» помощь уральским писателям. Чем? Как? Ничего не понятно. Как хорошо, что, когда Вы, и я, и все наши сверстники начинали писать, к нам не приезжали никакие бригады и не рылись в наших рукописях.