Лиза молчала. Я открыл лицо, с жаром поцеловал ее руку и спросил:
— Вы позволите мне любить вас?
Лиза вспыхнула и, отбегая прочь, сказала;
— Я никому не запрещаю любить меня.
На другой день старушка предложила мне ехать с ними в деревню. Чтоб скрыть свою радость, которая так и порывалась наружу, я говорил, что мне некогда.
— Вы не хотите ехать с нами в деревню? — строго спросила Лиза, когда мы остались одни.
— Я боюсь.
— Чего?
— Вас.
— Разве я кусаюсь?
— Хуже! вы так хороши… вы будете смеяться надо мной.
— Если вам что не понравится, скажите — я не буду этого делать.
— Так вам жаль меня? — в восторге спросил я.
— Разве вы несчастны? — с удивлением спросила она.
— О, я очень… Я люблю вас; а вы?
— Что же я такое делаю? разве я вам запрещаю… ну, продолжайте меня любить; может быть, я вас и полюб…
Я не дал ей договорить, кинулся перед ней на колени и, рыдая от восторга, целовал ей руки. Она не защищалась и с любопытством глядела на мой безумный восторг.
Мы приехали в деревню. Я заметил, что старушка смотрела на меня, как на близкого ей человека, и, верно, не стала бы противоречить своей внучке, которая позволяла мне целовать ей руки, говорить про мою безумную любовь, но сама ни разу мне не сказала, что любит меня. Целые дни мы гуляли вместе по полям, по горам, по саду. Сад был огромный, но запущенный: старушка находила излишним занимать свою немногочисленную дворню чисткой его. В саду была небольшая речка, которая летом становилась довольно мелка и покрывалась вся белыми лилиями. Гуляя около берега, Лиза раз захотела цветов и приказала мне нарвать ей букет. Я тянулся, но никак не мог достать.
— Трус! — сказала она и повелительным голосом прибавила: — Извольте итти к бабушке! да смотрите, не сказывать ей, что я купаюсь. Пошлите ко мне Катю.
(Катя была ее горничная.) Я побледнел и умоляющим голосом сказал:
— Что вы хотите делать?
— Я хочу купаться: я славно плаваю! — с гордостью ответила она.
— Боже! вы утонете! — с отчаяньем сказал я.
— Извольте итти и делать, что я приказываю! — сердито сказала Лиза и, повернув меня, толкнула вперед.
Я знал ее характер и, повесив голову, безмолвно побрел к дому исполнять ее приказание. Я не мог сидеть спокойно: мне все казалось, что она тонет. Наконец я кинулся в сад и, тихонько подкравшись к реке, засел в кустах. Я увидел Лизу. Она плескалась в реке, смеялась, пела, срывала цветы и украшала ими свою головку. То она исчезала, нырнув, и показывалась в другом месте; то ложилась на бок и плыла к тому месту, где ей нравился цветок. Что было со мною, я уж не могу вам сказать. Очнувшись, — я услышал голос Лизы, раздававшийся по саду. «Ау! Ауу!» — кричала она, ища меня всюду. Я отбежал далеко от реки и откликнулся. Мы сошлись; на ее голове еще были цветы; в руках она держала букет.
— Где вы были? я вас искала! — сказала она и, вдруг, пристально посмотрев на меня, топнула ногой и строго прибавила: — А! вы подсматривали?!
Я оробел и заикнулся было оправдываться, но Лиза помешала мне. Нахмурив брови и сложив руки, она сказала: — Прекрасно! очень хорошо! так-то вы меня любите, так-то вы меня слушаетесь! хорошо, хорошо!
Я так испугался ее угроз, что кинулся к ней в ноги и, целуя их, просил прощенья. Показался ли я ей жалок, или так просто, только она села на траву и с своей лукавой улыбкой поманила к себе. Я читал в ее глазах прощенье и был на верху блаженства. Я уселся возле нее. Она положила ко мне на плечо свою голову. Я обнял ее за талию. Мы так сидели долго, ни слова не говоря. Я слышал ее ускоренное дыхание, влажные ее волосы с белыми лилиями прохлаждали мою голову, всю в огне.
Старушка искала нас по саду. Я вздрогнул и хотел встать, заслышав невдалеке ее голос. Лиза удержала меня за руку и, посмотрев на меня жгучими глазами, страстно поцеловала меня — и вскочила, а я не в силах был встать. Что меня поразило, так это спокойствие, с которым Лиза встретила свою бабушку.
Я чувствовал, что неблагородно долее скрывать мою любовь от доброй старушки. Я ей во всем сознался, напомнил ей о своем звании и клялся, что во что бы то ни стало добьюсь чего-нибудь, если она согласится выдать за меня свою внучку;
— И, батюшка! что мне до чину! ведь и мы не бог знает что такое; правда, отец-то Лизы был чиновник, ну а дочь-то моя…
И старушка улыбнулась.
— Как Лиза знает, — продолжала она, — я ей не буду мешать. Мать ее была, точь-в-точь как она, и, умирая, мне все твердила: «Смотрите, не выдайте мою Лизу против ее воли». Знаете, она, моя голубушка, вышла замуж по желанию отца и не очень-то жила весело.