Старичок, лишенный зрения и слуха, радушно принял Кирпичова, усадил его в кресло, предварил чтоб он читал как можно громче, потом предался весь слуху и ожидал, в чем дело. Кирпичов читал.
— Как? — прерывал его старичок после всякой фразы. — Ничего не слышу, ничего, — повторял он грустно.
И Кирпичов перечитывал снова. Наконец история прослушана; оставалось заключение.
— «Затем, — продолжал читать Кирпичов, — мне не было другого выхода из этого затруднительного положения, в которое я поставлен был в отношении к кредиторам, как продать весь лучший товар по самой убыточной цене…»
— Как? — прервал опять старичок.
Кирпичов надседался, перечитывая снова прочитанное. Старичок прокричал наконец:
— Гм! хорошо! — Чтение продолжалось.
— «…а впоследствии удовлетворять кредиторов деньгами, поступавшими на разные закупки от иногородных лиц, в прилагаемом списке означенных…»
Старичок остановил Кирпичова.
— В прилагаемом списке? — спросил он. — Где же список?
Кирпичов показал.
— Читайте же теперь прилагаемый список. Все по порядку.
Вспотевший Кирпичов читал, обтершись платком:
— «Из Полтавы, ***, 600 р., дамские наряды. Из Енисейска, ***, 200 р., шуба. Из Ярославля, ***, 400 р., флигель, слуховая труба…»
— Какая труба?
— Слуховая! — кричал Кирпичов.
— А на что ему?..
— Вероятно, глух.
— А?
— Вероятно, глух-с! — крикнул Кирпичов старичку в самое ухо.
— Да. А вы и не послали…
Лицо старика выразило: тоску. Кирпичов продолжал:
— «Из Перми, ***, 800 р., ружье, дамские наряды…»
Старичок дремал.
— «Из Перми, ***, 100 р., разных назидательных книг, и образа…»
Старичок остановил Кирпичова.
— Назидательных книг? Что же? — спросил он, забыв, в чем дело.
— Он выписывал назидательные книги, — объяснял Кирпичов, — с приличным титулом.
— Да. Ну и посланы?
Кирпичов молчал.
— А?
— Никак нет-с. Это список лиц-с, которым…
— Как нет? назидательные-то, книги?.. — восклицал старичок в изумлении, поднимаясь с кресел и уставив глаза на Кирпичова. — Да молитесь ли вы, батюшка, богу?
— Что ж делать, — отвечал струсивший Кирпичов. — Вот принимаю меры-с…
Старичок ничего не слышал и боязливо пятился от Кирпичова.
— А читали ли вы Уголовное уложение? — спрашивал он. — Ведь вы… ведь вы… знаете ли, кто вы?.. Подите, подите!!
Старичок затрясся.
Кирпичов бормотал что-то и молил его спасти от банкротства.
— От чего спасти?
— От банкротства.
— А?
— От банкротства! — крикнул Кирпичов во всю мочь и боязливо прислушивался, как зловещее эхо в больших комнатах старичка несколько раз повторило:
Банкротство!
Старичок велел оставить записку и обещал сделать, что может, повторив Кирпичову:
— А назидательные книги пошлите. Теперь же пошлите.
«Эк напугал, старый шут!» — подумал Кирпичов, отправляясь развозить такие же записки к другим лицам;
Приняв, таким образом, все нужные меры, Кирпичов возвратился домой через черную лестницу и заперся в своей комнате, где, бывало, весело беседовал он с Алексеем Иванычем и куда теперь являлись под вечер забытый некоторое время приятель Кирпичова, очень смирный книгопродавец, имевший обыкновение соглашаться со всем, что бы вы ему ни сказали, да один господин, часто навещавший Кирпичова с тех пор, как Граблин начал отписываться по жалобам иногородних корреспондентов; да еще являлась одушевлявшая беседу бутылка хересу или бутылка мадеры, не считая лекарственной, постоянной домашней собеседницы Кирпичова. Уходя, гости брали по нескольку книг у Кирпичова, вероятно в знак дружбы, а один из них, соглашавшийся приятель, — в знак того еще, что он завтра принесет деньжонок, которые и приносил действительно. У этого приятеля давно уже был свой магазин, но он не соперничал с Кирпичовым и не принимал никаких почти мер к развитию своей торговли; он ждал покупателей, открыв магазин, как ждут волков, выкопав яму: авось забежит. И покупатели забегали, так что безмятежный книгопродавец имел деньжонки. Судьба!