Он почти не рос; зато его горб заметно прибавлялся. Порывы злобы иногда проявлялись в нем так страшно, что раздразнившие его ребятишки прятались от него, повторяя: «Горбатый расходился, горбатый!!!»
Борька начал прохаживаться около барского сада, в котором играл сын Бранчевских, мальчик лет восьми. Сидя у решетки, Борька часто наигрывал на своей свирелке; Володенька (так звали маленького Бранчевского) слушал его с большим любопытством. Раз ему вздумалось поиграть самому. Он требовал свирелку. Нянька отговаривала, но капризный ребенок топал ногами, повторяя: «Хочу, хочу!» Нянька с сердцем взяла у Борьки свирель и подала Володеньке; Борька сделал жалобную гримасу и робко смотрел в решетку.
Володенька радостно начал дуть в свирелку, но она не издавала ни звука; ребенок передал ее няньке, приказывая ей поиграть; но свирелка не слушалась и няни, которая в досаде, наконец, сунула ее Борьке и сказала:
— На возьми и убирайся, горбатый!
Борька отошел от решетки и стал опять играть.
Ребенок захлопал в ладоши и кинулся к решетке. Борька завертелся перед ним. Все движения его были так резки и смешны, что нянька с ребенком заливались смехом. Наконец нянька погрозила кулаком Борьке, чтоб он перестал, потому что Володенька посинел от смеху.
С того дня Борька, всякий день приходил к решетке сада и через нее играл с Володенькой, которому скоро успел внушить к себе жалость, рассказывая сказки, где занимал первую роль сиротка Борька. Нянька, рассчитав, что должность ее облегчится, если Борьку возьмут в комнаты, велела ему вымыться и приодеться, а питомца своего научила попросить родителей, чтоб позволили ему играть с Борькой.
Во время обеда Володенька ввел Борьку в столовую.
— Это что? — строго спросила у няньки Бранчевская, указывая на Борьку.
Борька весь задрожал.
— Мама, он сиротка… это Боря… можно мне с ним играть, мама?
И сын ласкался к матери…
— Как ты смеешь позволять ему играть со всеми?
— Сударыня, — отвечала испуганная нянька, — Владимир Григорьевич изволит плакать о нем.
Бранчевский подозвал сына и спросил — за что он полюбил Борьку?
— Он сиротка, папа! — отвечал сын. Бранчевская возвысила голос:
— Вздор! если ему нужно играть, то можно найти хорошенького мальчика, а не горбатого. Пошел отсюда! — прибавила она, обратясь к Борьке. — Пошел и не смей около дома ходить!
Володенька с плачем кинулся к Борьке и, обхватив его шею своими ручонками, грозно смотрел на мать.
Бранчевский вышел из-за стола и удалился к себе в кабинет; Бранчевская одна осталась на поле битвы; в первый раз она не исполнила желания своего единственного сына: Борька был выслан из комнаты. Борька не плакал, он был бледен, смотрел свирепо. В прихожей лакеи встретили его насмешками:
— Что, горбун! гриб съел? а?
Он стиснул зубы и сжал кулаки. Выбежав из барского дома, он опрометью кинулся в пустой сад. Там, упав на траву, Борька судорожно катался по ней, рвал на себе волосы, зубами и руками рыл землю и, как зверь, рычал. Злоба душила его. Глаза его были сухи и страшно блестели. Скоро он впал в забытье и с час пролежал неподвижно. Наконец встал и долго, долго стоял на одном месте, как будто о чем-то думая, соображая что-то. Вдруг лицо его засияло, он кинулся собирать сухие сучья. Борька работал неутомимо, поминутно бегая из сада в пустой дом с охапками сухих прутьев. Изредка он садился отдыхать, пот катился с его бледного лица, озаренного дикой улыбкой, и Борька, потирая руками, самодовольно улыбался и все кому-то грозил.
Ночью он вынул ларец свой, пересчитал, перецеловал свои деньги и глубже закопал их в землю. День и ночь Борька вглядывался в небо.
— Что, горбун, колдовать, что ли, учишься? — спрашивали его проходящие лакеи.
Борька вздрагивал и поспешно отвечал:
— Сиротке скучно!
Дней через пять небо обложилось тучами, наступала уже ночь, а воздух был душен. Борька улыбался, и волнение его возрастало с каждой минутой.
За ужином в застольной он сидел задумчиво. Дворня дивилась ему.
— Да что ты нынче, горбатый шут, нос повесил? — спросил один лакей.
— Оставь его! вишь, в барские покои задумал пробраться; губа не дура! — заметил другой.
— Да с носом остался… а? — спрашивали другие лакеи, заглядывая ему в лицо.