— Зачем вы пришли? что вам нужно?
— Мне нужно видеть вашего мужа! — отвечал горбун, собираясь с силами.
— Моего мужа? на что вам его? чтоб опять вести в тюрьму? разве мало еще вы мучили нас?
Кирпичова теперь виделась с горбуном в первый раз со времени рокового переворота их дел. Гнев душил ее.
— Мне нужно его видеть! — умоляющим голосом сказал горбун.
— Смотрите! вот его дети, которых вы пустили по миру; они, может быть, скоро умрут с голоду, вместе с своим отцом; вы лучше уж тогда придите полюбоваться!
Надежда Сергеевна залилась слезами.
Горбун с ужасом оглядел комнату, в которой все носило печать нищеты, взглянул на спящих бледных малюток и, кинувшись к Кирпичовой, сказал растерзанным голосом:
— Пощадите! я пришел отдать вам все, что имею! неужели вы не видите на моем лице страданий, которые грызут меня? ради бога, пустите меня к нему, дайте мне с ним переговорить… умоляю вас!
Он рыдал, как дитя.
Надежда Сергеевна глядела на него с удивлением; дети проснулись и, кинувшись к матери, тоже не спускали своих испуганных сонных глаз с плачущего горбуна.
— Я принес ему денег. Я все отдам ему; вы не будете ни в чем нуждаться, дайте мне только переговорить с ним! — всхлипывая, говорил горбун.
— Я спрошу его, желает ли он видеть вас? — сказала Надежда Сергеевна в недоумении.
Она тихо отворила дверь и сказала:
— Василий Матвеич, а Василий Матвеич! к тебе пришли, тебя желают видеть по делу!
Ответа не было.
— Не заснул ли он? — сказала она, оборотившись к горбуну. — Всю эту ночь он проходил по комнате. Василий Матвеич!
Опять нет ответа.
Горбун дрожал, напрягая слух.
Взяв свечу, осторожно вошла Надежда Сергеевна в темную комнату; дети держали ее за платье, горбун тоже следовал за нею. Диван, где недавно лежал Кирпичов, был пуст… Надежда Сергеевна вздрогнула; медленно стала обводить свечой комнату, — сырой, холодный ветер пахнул с улицы, зашевелил бумагами на письменном столе и чуть не задул свечу. Надежда Сергеевна дико вскрикнула и устремила глаза на окно. Яснее, чем прежде, вдали быстро бежала черная масса воды, местами озаренная дрожащими искрами. Кирпичова молча указала в раскрытое окно. По указанию матери, стоявшей с поднятой рукой, дети тоже стали смотреть в темную даль, где виднелась масса бегущей воды; посмотрел и горбун… Вдруг Надежда Сергеевна поставила на стол свечу, обхватила руками своих детей и сказала отчаянным и вместе грозным голосом, указывая на горбуна:
— Смотрите, дети, запомните его хорошенько! он, может быть, сделал вас сиротами!
Горбун помертвел.
— Как?.. что?.. — глухо проговорил он, пораженный ужасной догадкой, и с диким криком кинулся к окну.
Дети вскрикнули, когда он выскочил на улицу…
Уже несколько дней Кирпичов чувствовал нестерпимую тоску. Печальный голос жены, плач и лепет детей были ему пыткой, громко пробуждая давно спавшую совесть. Самые средства, которыми несколько дней поддерживал он в себе искусственную бодрость, способствовали конечному упадку духа. Нищета и позор в страшных картинах рисовались несчастному. Когда же, наконец, жена вошла в его комнату, отчаяние его достигло крайних пределов: он понял, зачем вошла жена, и знал, что должен будет отказать ей! И как только она воротилась, он вскочил, терзаемый всеми муками ада, и кинулся из окошка…
Теперь он шел скорыми неровными шагами по Т*** мосту. Низенькая, неуклюжая фигура не в дальнем расстоянии бежала за ним.
Кирпичов остановился на мосту и, облокотясь на перила, стал смотреть на широкую полосу воды. Был поздний вечер; прохожих не было; никто не тревожил его, не мешал ему предаваться страшным мыслям, слушать грозные вопли совести, которая твердила ему, что погубил он детей и жену, лишив их состояния, что им нечего есть, что умрут они с голоду. Спустя минуту низенькая фигура остановилась позади его и, закрыв руками лицо, простонала:
— Господи! помоги мне!
Кирпичов быстро повернулся. Нагнувшись к низенькой фигуре, он принужденно захохотал и произнес с иронической вежливостью:
— А! мое почтение, Борис Антоныч!
Горбун вздрогнул и, отняв руки от лица, сделал к Кирпичову умоляющее движение.
— Посмотри, посмотри на меня по-человечески! — сказал он рыдающим голосом. — Я больше не браг твой… не враг.
— Друг, закадышный, друг! — отвечал Кирпичов с диким хохотом. — Ха, ха, ха! засадил в тюрьму, обокрал… вот друга, так друга нашел я!