Последний период русской литературы, период прозаический , резко отличается от романтического какою- то мужестве иною* зрелостью. Если хотите, он не богат числом произведении, но зато все, что явилось в нем посредствен* кого и обыкновенного, это или не пользовалось никаким успехом, или имело только успех мгновенный ; а все то немногое, что выходило из ряда обыкновенного, ознаменовано печатью зрелой и мужественной силы, осталось навсегда и в своем торжественном, победоносном ходе, постепенно приобретая влияние, прорезывало на почве литературы и общества глубокие следы. Сближение с жизнию, с дей ствителен остню есть прямая причина мужественной зрелости последнего периода нашей литературы. Сл ово «идеал» только теперь получило свое истинное значение. Прежде под этим словом разумели что -то вроде не л юбо не слушай , лгать не мешай — какое- то соединение в одном предмете всевозможных добродетелей или всевозможных пороков. Если герой романа, так уж и собой - то красавец, н на гитаре играет чудесно, и поет отлично, и стихи сочиняет, и дерется на всяком оружии, и силу имеет необыкновенную:
Когда ж о честности высокой гооорит,
Каким- то демоном внушаем —
Гл аза в крови, лицо горит,
Сам плачет, а мы все рыдаем!
Если же злодей , то не подходите бл изко: съест, непременно съест вас живого, изверг такой , какого не увидишь и на сцене Александрий ского театра, в, драмах наших доморощенных трагиков... Теперь под «идеалом» разумеют не преувеличение, не ложь, не ребяческую фантазию, а факт дей ствитель-ности, такой , как она есть, но факт, не списанный с дей ствительности, а проведенный через фантазию поэта, озаренный светом общего (а не исключительного, частного и случай ного) значения, возведенный в перл создания, и потому более похожий на самого себя, более верный самому себе, нежели самая рабская копия в дей ствительности верна своему оригиналу. Так на портрете, сделанном великим живописцем, человек более похож на самого себя, чем даже на свое отражение в дагерротипе, ибо великий живописец резкими чертами вывел наружу все, что таится внутри того человека и что, может быть, составляет тай ну для самого этого человека. Теперь дей ствитель-ность относится к искусству и литературе, как почва к растениям, которые она возращает на своем лоне.
Лит ерат урны м явлениям минувшего года посвящена уже пол овина статьи. О «Мерт вы х дувдах» Белинский не хочет говорить подробно, гот овясь написать о них отдел ьную статью; но то, что говорит он о них, написано с точки зрения, сил ьно напоминающей разбор «Ревизора», сделанный за три года:
Как мнение публики, так п мление журналов- о «Мертвых душах» разделились на три стороны: одни видят в этом творении произведение, которого хуже еще не писывалось ни на'одном языке человеческом; другие, наоборот, думают, что только Гомер да Шекспир являются, в своих прой зве -252
дениях, столь великими, каким явился Гоголь в «Мертвых душах»; третьи (сам Белинский ) думают, что это произведение дей ствительно великое явление в русской литературе, хотя и не идущее, по своему содержанию, ни в какое сравнение с вековыми всемирно- историческими творениями древних и новых литератур Западной Европы. Кто эти — одни, другие и третьи, публика, знает, и потому мы не имеем нужды никого называть по имени. Все три мнения равно заслуживают большого внимания и равно должны подвергаться рассмотрению, ибо каждое из них явилось не случай но, а по необходимым причинам. Как в числе исступленных хвалителен «Мертвых душ» есть люди, и не подозревающие в простоте своего детского энтузиазма истинного значения, следовательно, и истинного величия этого произведения, так и в числе ожесточенных хулителей «Мертвых душ» есть люди, которые очень и очень хорошо смекают всю огромность поэтического достоинства этого творения.
Но отсюда- то и выходит их ожесточение. Некоторые сами когда- то тянулись в храм поэтического бессмертия; за новостию и детством нашей литературы, они имели свою долю успеха, даже могли радоваться и хвалиться, что имеют поклонников, — и вдруг является, неожиданно, непредвиденно, совершенно новая сфера творчества, особенный характер искусства, вследствие чего идеальные и чувствительные произведения наших поэтов вдруг оказываются ребяческою болтовнею, детскими невинными фантазиями... Согласитесь, что такое падение, без натиска критики, без недоброжелательства журналов, очень и очень горько?.. Другие подвизались на сатирическом поприще, если не с славою, то не без выгод иного рода; сатиру они считали своей монополией , смех — исключительно им принадлежащим орудием, — и вдруг остроты их не смешны, картины ни на что не похожи, у их сатиры как будто повыпали зубы, охрип голос, их уже не читают, на них не сердятся, они уже стали употребляться вместо какого- то аршина для измерения бездарности... Что тут делать? перечинить перья, начать писать на новый лад? — но ведь для этого нужен талант, а его не купишь, как пучок перьев... Как хотите, а осталось одно: не признавать талантом виновника этого крутого поворота в ходе литературы и во вкусе публики, уверять публику, что все написанное нм ] — вздор, нелепость, пошлость... Но это не помогает; время уже решило страшный вопрос — новый талант торжествует, молча, не отвечая на брани, не благодаря за хвалы.