Тол ько что Праскухин, идя рядом с Михайловым, разошелся с Калугиным и, подходя к менее опасному месту, начинал уже оживать немного, как он увидел молнию, ярко блеснувшую сзади себя, услыхал крик часового: «маркела!» и слова одного из солдат, шедших сзади: «как раз на бастион прилетит!»
Михайлов оглянулся. Светлая точка бомбы, казалось, остановилась на своем зените — в том положении, когда решительно нельзя определить ее направление. Н о это продолжалось только мгновение: бомба быстрее и быстрее, ближе и ближе, так что уже видны были искры трубки и слышно роковое посвистывание, опускалась прямо в средину батальона.
— Л ож ись! — крикнул чей-то голос.
Михайлов и Праскухин прилегли к зеиЛе. Праскухин, зажмурясь, слышал только, как бомба где -то очень бл изко шлепнулась на твердую землю. Прошла секунда, показавшаяся часом — бомбу не рвало. Праскухин испугался: не напрасно ли он струсил ? мож ет быть, бомба упала далеко, и ему только казалось, что трубка шипит тут же. Он открыл глаза и с удовол ь-ствием увидел, что Михайлов, окол о самых ног его, недвижимо лежал на земле. Н о тут же глаза его на мгновение встретились с светящейся трубкой в аршине от него крутившейся бомбы.
У ж а с— холодный, исключающий все другие мысли и чувства уж а с,— объял все сущ ество его. Он закрыл лицо руками.
Прошла еще секунда, — секунда, в которую целый мир чувств, мыслей, надежд, воспоминаний промелькнул в его воображении.
«К ого убьет — меня или Михайлова? или обоих вместе? А коли меня, то куда? в голову, так все кончено; а если в ногу, то отреж ут, и я попрошу, чтобы непременно с хлороформом, — и я могу еще жив остаться. А , может быть, одного Михайлова убьет: тогда я буду рассказывать как мы рядом шли, его убил о и меня кровью забрызгало. Н ет, ко мне ближе... ме ня!»
Т ут он вспомнил про двенадцать рублей, которые был должен Михайлову, вспомнил еще про один долг в Петербурге, который давно надо было заплатить; цыганский мотив, который он пел вечером, пришел ему в голову. Женщина, которую он л юбил , явилась ему в воображении в чепце с лиловыми лентами, человек, которым он был оскорблен пять лет тому назад и которому не отплатил за оскорбление, вспомнился ему, хотя вместе, нераздельно с этими и тысячами других воспоминаний чувство настоящего — ожидание смерти — ни на мгновение не покидало его. «Впрочем, может быть, не лопнет», подумал он и с отчаянной решимостью хотел открыть глаза. Н о в это мгновение, еще сквозь закрытые веки, глаза его поразил красный огонь, с страшным треском что-то толкнуло его в средину груди; он побежал куда-то, спотыкнулся на подвернувшуюся под ноги саблю и упал на бок.
«Слава богу! я только контуж ен», было его первою мыслью, и он хотел руками дотронуться до груди, но руки его казались привязанными, и какие-то тиски сдавили голову. В глазах его мелькали солдаты, и он бессознательно считал их: «один, два, три сол дата; а вот, в подвернутой шинели, оф ицер», думал он. П отом молния блеснула в его глазах, и он думал, из чего это выстрелили: из мортиры или из пушки? Д ол ж но быть, из пушки. А вот еще выстрелили; а вот еще солдаты — пять, шесть, семь солдат, идут все мимо. Е му вдруг стало страш но, что они раздавят его. Он хотел крикнуть, что он контужен, но рот был так сух, что язык прилип к нёбу, и ужасная ж ажда мучила его. Он чувствовал, как мокро было у него около груди: это ощущение мокроты напоминало ему о воде, и ему хотелось бы даже выпить то, чем это было мокро. «Верно, я в кровь разбился, как упал», подумал он, и все более и более начиная поддаваться страху, что солдаты, которые продолжали мелькать мимо, раздавят его, он собрал все силы и хотел закричать; «возьмите меня1» но вместо этого застонал так ужасно, что ему страшно стало слушать себя. П отом какие -то красные огни запрыгали у него в глазах, — а ему показалось, что солдаты кладут на него камни; огни все прыгали реже и реже, камни, которые на него накладывали, давили его больше и больше. Он сделал усилие, чтобы раздвинуть камни, вытянулся и уж е больше не видел, не слышал, не думал и не чувствовал. Он был убит на месте оскол ком в середину груди 3.
Это изображение внутреннего монолога надобно, без преувеличения, назвать удивительным. Ни у кого другого из наших писателей не найдете вы психических сцен, подмеченных с этой точки зрения. И, по нашему мнению, та сторона таланта графа Тол стого, которая дает ему возможность уловлять эти психиче-424