Есть час спокойствия, мечтанья, дум святых, —
То промежуток ей меж выездов, веселий.
Не бойтесь же, «она» не увлечется поэзиею.или другими высокими стремлениями: она только будет толковать о них с кавалерами, которые «молоды душой» и одарены «нежным сердцем». Иной из этих неопытных юношей расчувствуется и изъявит ей в приличных выражениях свое сочувствие, свою любовь. «Она» будет отвечать ему так:
Но я не такова! Но с ними вместе в ряд вы Не ставьте и меня! Я не шучу собой.
Я сердцем дорожу; восторженной душой Я слишком высоко ценю любовь прямую,
Любовь безмолвную, безгрешную, святую,
Какой вам не найти здесь в обществе своем!
Иной я не хочу! Друг друга не поймем
Мы с вами никогда! Так лучше нам расстаться,
Лишь редко, издали, без лишних слов встречаться!
Хоть я и говорю: Никто и никогда!
Я так неопытна, пылка и молода,
Что, право, за себя едва ли поручусь я!
Мне страшно слышать вас; смотреть на вас боюсь я!
(Стр. 199.)
Теперь нам остается только выписать, без всяких замечаний, два стихотворения, очень замечательные.
НАДЕВАЯ АЛБАНСКИЙ КОСТЮМ Наряд чужой, наряд восточный,
Хоть ты бы счастье мне принес,
Меня от стужи полуночной
Под солнце юга перенес 1 Под красной фескою албанки.
Когда б могла забыть я вдруг Бал, светский шум, плен горожанки,
Молву и тесный жизни круг!
Когда б хоть на день птичкой вольной,
Свободной дочерью лесов,
462
Могла бы я дышать раздольно У ионийских берегов!
Разбивши цепь приличий скучных.
Поправ у ног устав людей,
Итти, часов благополучных Искать у гордых дикарел!
Как знать? Далеко за горами Нашла б я в хижине простой Друзей с горячими сердцами,
Привет радушный и родной!
Нашла бы счастия прямого Удел, незнаемый в дворцах;
И Паликара молодого
Со страстью пламенной в очах! (Стр. 137—138.) ЦЫГАНСКИИ ТАБОР
Когда веселием, восторгом вдохновенный,
Вдруг удалую песнь весь табор запоет,
И громкий плеск похвал, повсюду пробужденный, Беспечные умы цьтганов увлечет,
На смуглых лицах их вдруг радость заиграет,
В глазах полуденных веселье загорит И все в них пламенно и ясно выражает,
Что чувство сильное их души шевелит;
Нельзя, нельзя тогда внимать без восхищенья Напеву чудному взволнованных страстей!
Нельзя не чувствовать музыки упоенья,
Не откликаться ей всей силою своей!
Поют... и им душа внушает эти звуки.
То страшно бешены, то жалобны они;
В них все: и резвый смех, и голос томной муки,
И ревность грозная, и ворожба любви,
И брани смелый вопль, и буйное раздолье.
Но вот гремящий хор внезапно умолкает,
И Таня томная одна теперь слышна:
Ее песнь грустная до сердца проникает,
И страстную тоску в нем шевелит она.
О, как она мила! Как чудным выраженьем Волнует, трогает и нравится она!
Душа внимает ей с тревожным наслажденьем,
Как бы предчувствием мучительным полна!
Но если ж песнь ее, с восторгом южной страсти,
Поет вам о любви, о незнакомом счастьи,
О, сердцу женскому напевы те беда!
Не избежит оно заразы их и власти,
Не смоет слезами их жгучего следа! (Стр. 65—66.)
Мы никак не верили, чтобы апотеоз хора московских цыган и цыганок принадлежал «ей»; но сомневаться невозможно: стихотворение написано от имени женщины. «Она» не только сама увлекается песнями цыган, но думает, что каждая женщина увлекается ими. Удивительная женщина!
463
Мы не думаем, чтобы личность, какою изображает нам себя
«она», могла быть привлекательною. Тем менее мы допускаем, чтобы в ней было что-нибудь поэтическое. Расчет и поэзия, холодное стремление к целям существенности и поэзия — вещи несовместимые. Мы решительно отвергаем, чтобы какой бы то ни было поэт мог сочувствовать подобной женщине. Кто же может сочувствовать ей, в том нет ни капли поэзии. Но графиня Ростопчина сама указывает нам истинную точку зрения на дух своих стихотворений в превосходном «Предисловии», которым украшено новое издание их:
Я не горжуся тем, что светлым вдохновеньем С рожденья бог меня благословил;
Что душу выражать он дал мне песнопеньем И мир фантазии мечтам моим открыл.
Я не горжусь, что с лестью и хвалою Мне свет внимал, рукоплескал порой,
Что жены русские с улыбкой и слезою Твердят, сочувствуя, стих задушевный мой!
Я не горжусь, что зависть и жеманство Нещадной клеветой преследуют меня,
Что бабью суетность, тщеславий мелких чванство Презреньем искренним своим задела я.
Горжусь я тем, что в чистых сих страницах Нет слова грешного, виновной думы нет;
Что в песнях ли своих, в рассказах, в небылицах Я тихой скромности не презрела завет!