* Здравствуй, мой милый! — Ред.
475
Образованы блеск снаружи,
И пустота, меж тем, в сердцах!
А в пансионах часто хуже:
Левиц там учат танцевать,
Болтать немного по-французски,
Неправильно писать по-русски.
Кой-что из бисера вязать!..
К чему такое воспитанье Несчастных девушек ведет?
Ну, так и есть: Калитину, по всей вероятности, насолила какая-нибудь пансионерка, которая кой-что из бисера вязала: он и напустился на воспитание. Милосердный боже1 как легко можно огорчить человека! Погиб Калитин, достойный лучшей доли, погиб ни за копейку, потерян навсегда для дамского общества! Как бы не так! Послушайте, чем разрешились все его ядовитые монологи, чем кончил карьеру этот глупейший из фразеров, пышный на слова, убогий на дело.
Приятель его Клиновский, который смотрит на Калитина чуть ли как не на гениального человека, знакомит его с г-жою Кринецкою, в которую он, Клиновский, влюблен. Вдовушка оказывается премилой особой: очень недурно стреляет из пистолета, верхом ездит порядочно, курит отлично и, с болтливостью светского ребенка, сама признается Калитину:
А если б знали вы. как я Из пистолета в цель стреляю,
Иль на коньках катаюся, я знаю.
Вы ужаснулись бы меня!
Что ж, вы думаете, Калитин осыпал упреками эту, по его выражению, французскую куклу? Нет, он оробел совершенно и едва слышно произнес:
Напротив, должен я признаться.
Что сожалею об одном:
Что не могу быть ездоком.
Чтоб с вами смело состязаться;
Что не могу, как вы, стрелять,
Коньков боюся больше смерти;
Хотя и грустно мне, поверьте.
Но должен я от вас отстать.
Хотя он и скривил рот на манер сатирической улыбки, но, вместо желчи, упреков и негодования на воспитание, он запел тихо, слабо, как малиновка. Вдруг, точно кто-нибудь толкнул его под бок, Калитин опомнился, взъерошил волосы- и, чтоб не ударить в грязь лицом, начал... о чем бы вы думали? о том, какие идеи русские матери развивают у своих взрослых дочерей,— словом, напал на свой конек, на воспитание... и как грозно — послушайте:
Какие в ней,
Гордясь любовию своей.
Она идеи развивает?
4Т6
Она старается убить У ней возвышенные чувства,
Она хлопочет в ней развить Необходимое искусство —
Богатых женихов ловить!
И дочь, понявши наставленья,
Для них готова расточать Свои улыбки, взоры, пенье,
Готова целый день бренчать,
Для полноты обвороженъя!
Вот воспитание в домах!
Вероятно, приятель Клиновский, который сидел тут же (перед ним-то более всего и хотел щегольнуть Калитин), подумал: «фу, ты! голова-то, голова у моего друга Калитина! золотая головка... вот отх ватал, та к отх ватал!»
И когда при прощании г-жа Кринецкая, как вежливая хозяйка, сказала 'неугомонному фразеру:
Надеюсь, не в последний раз Вы у меня, хоть в наказанье За ваши колкости...
то наш Калитин, довольный собою, сухо отвечал:
О, я готов у вас
Всегда наказан быть... Прощайте.
Во втором действии «Силуэтов» г-жа Кринецкая сидит одна, в неглиже, и жалуется на то, что она очень устала. Еще бы не устать: танцует до упаду, папироски курит самым свирепым образом, да еще, подобно знаменитой тетушке несравненного Ивана Федоровича Шпоньки, в стрельбе упражняется. Вдруг входит Калитин. Кринецкая в восторге, забыла о своем неглиже и говорит ему нараспев, подкатив глазки:
Скажите,
Что вас давно так не видать?
Калитин.
Деревню в том вините,
Что я не мог у вас бывать.
Кри н е ц к а я .
Ну, как же вы там поживали?
Я думаю, что не скучали?
Калитин.
Я полагал, зеленый луг,
Картины мирные природы Мой усмирят мятежный (?) дух И возвратят былые годы.
Но что ж? Журчание ручья.
Игра пастушеской свирели,
Шум листьев, пенье соловья Мне через месяц надоели.
Кринецкая замечает* ему, отчего же он, философ, не полюбил деревенской поэзии, которая стоит того, чтоб ее полюбить? От* чего он живет трутнем, болтается между небом и землей? От* чего он, наконец, не исполнит хоть долга гражданина, как выражается Чичиков, т. е. хоть, бы женился он, по крайней мере? Боже, как рассердился наш Калитин, как заревел он зверски на вдову! Он просто пришел в бешенство и крикнул на беззащитную женщину:
Вы деревенскою женою Меня хотите наделить?
Нет! Лучше заживо зарыть Себя, чем жертвовать собою,
Чем век безвыходно страдать И, не делясь ни с кем душою,
Средь огородов прозябать!
Позвольте, г-н Калитин, позвольте, ну перестаньте же махать руками и раздувать ноздри, перестаньте: ведь вам тридцать первая весна пошла. Вы изволите говорить, что не желаете прозябать среди огородов; да дело в том, что в столице вы браните мишурный свет, в деревне — шум листьев и пенье соловья: чего же вы хотите, скажите на милость? Поверьте, с вашим дрянным фразерством, школьным озлоблением вы везде будете прозябать — и в деревне, и в столицах. В деревне вы на волос ничего не сделаете доброго., а в столице и подавно: десять лет проживете в Петербурге и ни разу не заглянете в императорскую, публичную библиотеку, не выслушаете ни одного публичного курса хоть одной науки, не заглянете даже из любопытства в университет, а все будете толковать о просвещении да о воспитании и, попрежнему, на диво черни простодушной! (напр., Клинов-