Зачем драка, холопство проклятое? Лысый бес в кашу с смальцем! Разве? Что вы?.. Что тут драка? Порвала бы вас собака!..» Блюститель порядка не знал бы, куда обратиться и на кого излить поток своих наставлений, приправляе* мых бранью, если бы жид не подвел его к старому козаку,. которого волосы, вздуваемые ветром, как снежный иней серебрились. «Что ты, глупый холоп, вздумал? Что, ты драку начал, драку? Пасе мазепято, гунство! Знаешь ты, что жид? Гунство проклятое!.. Знаешь, что борода поповская не стоит подошвы?.. Чорт бы тебя схватил в бане за пуп!.. У него оломец краше, чем ваша холопска вяра...» Тут он схватил за волосы старца и выдернул клок серебряных волос его...
Глухое стенание испустил старый козак.
« — Бей еще! Сам я виноват, что дожил до таких лет, что и счет им потерял. Сто лет, а может и больше, тому назад меня драли за чуб, когда я был хлопцем у батька. Теперь опять бьют. Видно, снова воротились лета мои. Только нет, не то, не в силах теперь и руки поднять. Бей же меня!..*
При сих словах стодвадцатилетний старец наклонил свою белую голову на руки, сложенные крестом на палке, и, подперевшись ею, долго стоял в живописном положении. В словах старца было невероятно трогательное. Заметно было, что многие хватились рукою за сабли и пистолеты, но вид стольких усатых уланов на лошадях и несколько слов, сказанных незнакомцем, заставили всех принять положение молельщиков и коеститьгя.
«— Что ты врешь, глупый мужик, теоемтете! Чтобы я ня тебе руки поганил, гунство пооклятое! Лысый бес рогатый тебе в Kamv! Глошко! возьми от него пагху! Пусть его одним овсяным сухарем разговеется. Вишь, г у н с т в о проклятое!» говорил блюститель ппавосудия, подвигаясь к ряду девичьему и ушипнуп о д н у из них за руку. «Что аа доака? Ох, славная девка! Вишь драку!.. Ай да Парадка! Ай да Пидорка! Вит*!, глупый м у ж и к ... порвала бы его собака!.. Ай, ай. ай! Сколько тут жиру!..» Блюститель порядка верно себе позволил нескромность, потому что одна из девушек вскрикнула во в~е горло.
В это время пасхи были освящены и обедня кончилась, и многие уже стали расходиться. Несколько только народу обступило козака. так заинтересовавшего толпу, который между тем подходил к исправлявшему звание алгпиаяила.
« — Славный v тебя vc, пан!» проговпоил он, подступив к нему близко.
« — Хороший! У тебя, холопа, не будет такого», произнес он, расправляя его рукою. — «Славный! Только не туда ты, пан. крутишь его. Вот куда нужно крутить!» Мощный козак дернул сильною рукгчо так, что половина уса осталась у него. Старый волокита захрапел и заревел от боли. Лицо его сделалось цвета вареной свеклы. «Рубите его, рубите лайдака!» — кричал он, но почувствовал себя в руках высокого козака и, увидя насмешливые лица всех, стал искать глазами своих воинов. Малеванный шут струсил...
« — Как же тебе, пан, не совестно бить такого старика! А если бы твоего старого отца кто-нибудь стал бесчестить так попоено при всех, как ты обесчестил старейшего из всех нас? Что тогда? Весело тебе было бы терпеть это? Ступая, паи! Если бы ты не у короля в службе был, я бы тебя не выпустил живого». — Выпущенный пленник побежал, отряхиваясь. За ним следом повалил народ. Между тем козак, отвязавши коня, привязанного к церковной ограде, готовился сесть, как был остановлен среднего роста воином, поседевшим человеком, который долго не отводил от него внимания и заглядывал ему в глаза с таким любопытством, как иногда собака, когда видит идущего хлеб. «Добродию! ведь я вас знаю». «Может быть и правда.»
«Ей-богу знаю. Не скажу, таки точно знаю. Ен-богу знаю! Чи вы С)страница, чи вы Омельченко?» «Может, и он». «Ну так! Я стою в церкви и говорю: вот. тот, что стоит возле его, то Остраница. Ей, ей, Остраница. Да может быть и нет. может быть и не Остраница. Нет, Остраница. Ей, тебе так показалось. Ну как нет? Остраница да и Остраница. Как только послушал Голос; ну тогда и рукою махнул. Вот так точнехонько, покойный батюшка.